Небесные всадники

Принцесса для развлечения прикинула, кого из министров она велела бы повесить прежде — министра иностранных или внутренних дел. Это имело значение с точки зрения этикета. Потому что в первом случае в качестве почетных гостей пришлось бы пригласить дипломатический корпус, а во втором — жандармский.
Конечно же, это была не более чем шаловливая фантазия. Ибо ей было безразлично, который из них крал больше.
Вскоре уже трудно стало различать физиономии спорщиков. В клокочущей ярости они были на одно лицо. Хоть в этом правительство было едино.
Слышалось только одышливое рычание Монкрифа: «Господин граф, вы забываете, что я старше!»
На что Балетти отвечал змеиным шипением: «Господин граф, вы забываете, что я главнее!»
— Господа, — вмешалась принцесса смеясь, — держитесь подальше от дела. Ваша фантастика становится излишне правдоподобной. К тому же вы пугаете мою обезьянку. Видишь, крошка Жужу, политика — мрачная штука. Счастливица, тебе не надо управлять даже собой, не говоря уж о других.
А правительство тем временем дошло до выяснения границ собственного государства. Выходило, что один министр продал часть государства без ведома другого.
Были доставлены фантастические карты с еще более фантастическими материками и морями. Карты были на папирусе и пергаменте, еще времен географа Птоломея. Они с шуршанием развернулись, и министры ушли в них с головой.
Вдруг все наскучило принцессе. Лорд Байрон зевнул как человек, которому довольно даже самого маленького государства, чтобы не потерять достоинства. Принцесса наклонилась к нему через стол.
— Они умеют сделать скучным даже шутовство! — со вздохом прошептала она. — Их споры состарили меня на целых пять лет.
Она поднесла палец к губам, схватила лорда Байрона за руку, и они на цыпочках торопливо удалились. Обезьянка проснулась и вприпрыжку кинулась за ними.
Из-за карт доносилась приглушенная перебранка министров. Ворох карт над их головами все рос. Там они, наверное, и полегли.
3
Люсинда, Амариллис и Арделия вместе с Леандро, Лелио и Флоримоном уже дожидались на большой террасе.
Дамы были в гиацинтового цвета плащах и золоченых туфельках. Под шляпами с вуалью их головы походили на чашечки цветков, золотыми спиралями ниспадали их волосы.
Красные береты с перьями красовались на завитых волосах мужчин. Их розовые жилеты были усеяны пуговицами с эмалью. У Лелио на одной ноге трико было зеленого цвета, на другой — белого. Левая нога Леандро сверху донизу была в черно-белую полоску, а правая — совсем голая. Манжеты на брюках Флоримона были розовыми.
Они коротали время, следя за поединком попугаев. Попугаи ругались самым чудовищным образом. Леандро нашептывал в ухо Арделии весьма двусмысленные анекдоты. А Лелио глядел на Амариллис и вздыхал.
Арапы подзадоривали попугаев, скрючившись вокруг них на четвереньках, уперев руки в землю. На солнце они казались безделушками из черного дерева. Да и само солнце полыхало в стеклянных куполах так ослепительно, как это бывало в прежние времена или в сказках.
Увидев все это, принцесса так обрадовалась, что чуть не решила сделаться вполовину моложе. Только близость лорда Байрона вынудила ее остаться женщиной в интересном возрасте.
Тем не менее она хлопала в ладоши, громко смеялась, выкрикивала имена своих любимцев, да так, что обезьянка ее приревновала.
Восхитительно беспечная, оживленно болтая, спустилась компания с большой террасы. Несомая могучими арками, та необъятной лестницей переливалась за крепостной вал. Арапы сопровождали общество, неся алые солнечные зонты, украшенные бахромой и бубенчиками.
Бассейны по обеим сторонам террасы отражали наготу мраморных колонн и кипарисы, подстриженные пирамидами и кубами. За ними начинались аллеи, уводящие в глубину парка — лабиринт, полный тайн и неожиданностей.
Общество скрылось в этой стране зеленых загадок и сюрпризов.
До чего легкомысленным было Авеню дез-ах-ах-ах! Как томительно-сладостна Тропинка озорной мысли! Какого глубокого смысла исполнены анонимные аллеи, затененность которых можно сравнить только с альковом!
 
За деревьями раздавались нежные квартеты, они умолкали, как только общество проходило мимо, чтобы вновь зазвучать в другом месте. Фонтаны без утайки выбалтывали миру все свое многозначительное безрассудство. А гроты подслушивали любовные вздохи и эхом перекатывали их друг другу.
Статуя Венеры, служившая фонтаном в одном из гротов, дышала жизнью. Черный Нептун косился на нее так, будто подумывал о рыбалке.
Подле гротов цвели пруды, распространяя приторный, дурманящий аромат. Но от этого великое творение садоустроителей Леандро Маласпина околдовывало еще больше. Такая запущенность подмешивала к радости жизни печаль о ее бренности.
Словно светлое видение, возник королевский розарий с колоннадой из розового мрамора. Обочь аллей загадочно улыбались сфинксы. Луч солнца перебегал дорогу, точно живой. И повизгивали под сенью деревьев прирученные нимфы с фавнами.
В ворота, прорезанные в стене деревьев, открывалась бескрайность окоема с водоемами и сушей, где бродили жирафы.
А дальше гуляющим предстали залитые солнцем луга. По ним вперемежку были разбросаны серебристые и лиловые кусты. Потрясающие в своей асимметрии высились горы цветущих магнолий, лирио- и рододендронов.
Прямо перед ними серебрились искусственные озера с еще более искусственными островами. У берега, словно черные лебеди с золочеными крыльями, покачивались гондолы.
Принцесса сидела в гондоле, едва касаясь плеча лорда Байрона. Прядь волос лорда Байрона на ее щеке была иссиня-черной.
Леандро на мандолине и Лелио на лютне наигрывали менуэт. Черными тенями покачивались на высокой корме гондольеры в красных поясах. Волновалась золотая бахрома балдахинов. Так флотилия отплыла от берега.
Зеркальная гладь озера лежала без движения, серебряная глубь его была прозрачна.
Арделия, Амариллис и Люсинда вполголоса затянули песню, которой вторили Лелио и Флоримон. Песня неслась от одной гондолы к другой, переливалась волной. Мелодия была томно-печальная:
 
 
В страну счастья, в страну счастья,
 
К острову Цитеры,
 
Гондольер, гондольер,
 
Увези меня. —
 
В страну счастья, в страну счастья,
 
К острову Цитеры…
 
 
Звенела в той песне тоска, пленяющая сердце несказанной болью. Этим звукам, словно едва различимые отголоски, вторили с берега голоса нимф.
Глаза дам увлажнились. Даже у принцессы дрогнул голос, словно в тоске по чему-то еще более совершенному, ибо даже мечта несовершенна!
Тихо причалила флотилия.
Одинокие укромные рощицы и цветочные луга Иль д’Амура как будто вняли настроению прибывших. В ярком свете солнца они были недвижно молчаливы. Даже райские птицы беззвучно волочили хвосты по траве.
Старый Пан, комендант острова, отправленный на покой, приветствовал прибывших беззубой улыбкой. Сегодня он был в своей лучшей парадной форме. Потом он скрылся, заиграв на свирели из морского тростника древнюю песнь.
Колоритное общество, переговариваясь, приближалось к храму Амура. Средь зелени луга пестрели золотые, гиацинтовые и агатовые пятна. Над разновеликими группками качались красные солнечные зонты.
Фасад храма поддерживал ряд прелегкомысленных колонн. Меж ними виднелась дверь, схожая с арабской газелью. Барельеф на ней запечатлел объятия Леды с лебедем несравненно откровеннее, нежели на вратах собора Фриволи.
Умолчим о внутреннем убранстве павильона! Ничего не скажем о его интимнейших помещениях, весьма двусмысленно благоухающих, и о вглубь уходящем, точно грот, альковном зале, построенном мавром Аль-Гевером. Ни словом не обмолвимся о великолепной коллекции ширм, собрании эстампов и целой библиотеке эротической литературы, где были самый полный manuel érotique и самый точный перевод Ватсьяяновой {27} «Кама-сутры» с превосходными японскими рисунками.