Послушник

А кроме того, каждому интеллигентному человеку прекрасно известно, что как вид человек разумный происходит именно из России. С той самой территории, где она так вольно раскинулась. Каждый народ, кого ни возьми, уверяет нас, что предки их пришли неведомо откуда и были они высокими, светловолосыми и голубоглазыми.
Чернявые носатые турки, грузины и армяне, мелкие желтолицые японцы, сотни прочих народов и народцев со слюной у рта доказывают, что их предками были натуральные блондины. Даже маленькие застенчивые монголы и то лепечут нам, что Чингисхан был рыжебородым гигантом с глазами цвета неба. Я уж молчу про туркмен и прочих узбеков с их собственным сотрясателем Вселенной Тамерланом, в чьей светловолосости наглядно убедились еще в 1941-м. Даже Атилла и тот принадлежал к славной когорте блондинов.
Поголовно блондинами были предки нынешних бургундцев, что некогда прозывались нибелунгами. Да куда ни плюнь, повсюду невесть откуда вынырнувшие блондины основали цивилизацию, а затем незаметно растворились среди брюнетистого населения диких местных племен.
Ну и где, я вас спрошу, водятся блондины, как не в России, да еще в Скандинавии? Там, ребенку ясно, оказалась маленькая группка заблудившихся россиян. Поняв к восьмому веку нашей эры, что, по известной русской привычке откладывать все на завтра, к разделу мира уже не поспевают, скандинавы изрядно рассердились. Сотни лет они терроризировали своих почерневших на ярком солнце кузенов, пока не отхватили наконец огромный кусок от Франции, Италии и целый остров Сардинию, где наконец угомонились. Назойливое стремление «новых русских» заиметь дачу на Лазурном берегу – отдаленные отголоски той давней обиды, когда наши предки поняли, что все теплые места уже расхватаны, а им осталось лишь куковать на морозе среди дремучих лесов.
Да, ученые назойливо бубнят, что родина человечества – Африка. Ну и что, есть ли хоть один народ, который утверждает, будто их предки были чернокожими, губастыми и кучерявыми? Кого ни спроси, у всех достойные прародители явились откуда-то издалека. Лишь на Руси твердо знают: мы жили здесь испокон века, сразу после того, как Господь Бог создал Землю и Луну.
– Эй, лекарь, – грубо кричат сзади, – чего спишь с открытыми глазами? А ну, осмотри его!
Я без особого желания подхожу, привычно щупаю пульс на шее, прикладываю ухо к истерзанной груди. Вот и еще один скончался под пытками, третий за сегодня.
– Ну что?
– Умер, – раздраженно поджимаю я губы.
– Умер? – ахают в ответ. – А ты нам тогда зачем нужен?
Я стискиваю зубы, чтобы не ответить резко, толпа вокруг изрядно разогрета кровью, глаза – как у диких зверей.
– Ну ладно, тащи следующего, – после недолгого размышления решает мэтр Трюшо.
Есть, есть у нас в лагере совершенно омерзительная личность, бывший палач из Лиможа. Маленький нескладный человечек средних лет с выпирающим животиком, острый носик, прилизанные черные волосы, мертвые глаза. Таких у нас называют – типичная гнида. Раньше мне как-то не доводилась присутствовать при его работе, нынче – вызвали. Очень уж им требуется что-то у пленников выпытать, а те – молчат, как языки проглотили. Вернее, не молчат, а твердят, что им сказать нечего. Ничего не знают, ничего не слышали, ехали мимо просто так и готовы заплатить за себя богатый выкуп.
Но странное дело: Шарль даже сумму выкупа уточнять не стал, что-то ему от них надо иное. А палач наш, польщенный вниманием главаря, расцвел, муха навозная, разговорился. И все, сволочь, со мной норовит поделиться, как с образованным человеком. С окружающим быдлом ему скучно, его в образованное общество тянет, умом блеснуть и знаниями похвалиться. Пока железный прут в огне раскаляет, он со мной калякает, а когда прутом в живого человека тычет, мэтр замолкает завороженно, только глазки масляно так блестеть начинают. Живи он в Москве двадцать первого века – нашел бы себя в роли мелкого чиновника, там, где людей можно морально пытать, но и здесь не пропал – развернулся. Вот уж кто удачно вписался в эпоху!
 
– Если ты думаешь, юноша, – это мэтр так ко мне обращается, – что у нас в пыточном деле царит полная анархия, ты крупно заблуждаешься. Целая наука о пытках существует, и если бы в Парижском университете было хоть одно профессорское место по этой дефицитной специальности, я бы сейчас преподавал в Сорбонне, а не торчал в богом забытом лесу!
– Вот как? – бубню я, пытаясь дышать через рот.
Всю жизнь я учился, чтобы приносить людям выздоровление. Больно видеть, как терзают здоровое человеческое тело! Я отворачиваюсь, но назойливый голос проникает в уши даже сквозь дикие вопли несчастного рыцаря.
– Есть бичевание, скажем, мягкое – розгами или кнутом с кожаными ремешками, а есть и построже – железными цепочками или палкой, что рвет мясо и крушит любые кости.
Я сглатываю.
– Еще есть ослепление – кипяточком бурлящим или таким вот железом… – На моих глазах бывший палач вдруг проворно тычет раскаленным прутом в глаз рыцарю.
Отчаянный вопль заставляет вспорхнуть в небо всех окрестных птах, с омерзительным шипением раскаленный добела стержень выжигает глазницу. Рыцарь бессильно обвисает на ремнях. Толпа вокруг радостно гомонит, требует окатить сеньора водой, чтобы тот не валял дурака и не ломал всем потеху.
– А ну тихо! – шипящий голос палача с легкостью перекрывает гомон толпы. – Пусть повисит, сил наберется, они ему еще понадобятся, хе-хе. А мы пока к следующему господину…
Он продолжает как ни в чем не бывало:
– Неплохо еще ухо обрезать, но не все сразу, а ломтиками тонкими, стружечкой. Зубы хорошо напильником точить, еще лучше – сверлить, а потом рвать. Тут главное – не спешить. На первый, невнимательный взгляд зубов очень много, но и они когда-то кончаются, а потому работать с ними надо бережно, с прилежанием.
Я вновь громко сглатываю, в панике оглядываюсь. Мне чудится, меня окружают безумцы. У всех довольно горят глаза, слышны азартные возгласы. Разбойники громко лупят друг друга по твердым, как дерево, мозолистым ладоням, ставя деньги на кон, на какой пытке сломается очередной рыцарь. Раскрасневшиеся женщины с притворным повизгиванием жадно глядят, как из бедер у обнаженного рыцаря вырывают куски мяса, заливают туда раскаленный свинец. Несчастный воет пронзительным голосом, но это вовсе не мешает им отпускать бесстыдные замечания.
А в уши назойливо стучится:
– …кисти рук. Еще неплохо отрубать стопы, очень получается наглядно и доходчиво… костер… дыба… раскаленными щипцами рвем нос, затем – щеки и заливаем раскаленное олово в… колесование… содрать кожу и… утопить мерзавцев… живьем в землю…
Я позорно сбежал, не смог пробыть до конца.
Нет, партизанить – это не для меня. Даже в розовом детстве, когда у карапузов возникают самые дикие мысли кем быть, эта идея не приходила мне в голову. Помню, как под волшебным влиянием Виталия Бианки (ах, тот зеленый четырехтомник!) я хотел было стать лесником, затем меня увлекли далекие огоньки в небе, и я мечтал стать астрономом, повзрослев – врачом. Но партизаном? Уже лет в десять я понял, что терпеть не могу настоящего леса – почва там неровная, и так легко пачкаются обувь с одеждой, сесть негде, заняться нечем. А что самое ужасное – там чертова уйма насекомых. Они ползают по ногам и спине, назойливо жужжат и кровожадно кусаются!
Но никогда я и представить себе не мог, что на двадцать пятом году жизни подамся в партизаны, или, как их еще называют, лесные братья. Братья, ясно делое, всем угнетенным трудящимся. Чему тут удивляться, если вспомнить, что впервые Великая революция, сбросившая оковы и подарившая всем новый свет в окошке, случилась именно во Франции? И, доложу я вам, галлы принялись готовиться к ней заранее!
Итак, полстраны подалось в повстанцы, устраивая опустошительные набеги на органы местной власти и виллы олигархов, что зовутся здесь замками, минируя дороги волчьими ямами и выдвигая задорные политические лозунги на тему свержения существующей власти. В чем причина? Вот уже почти сто лет, как Англия с Францией вцепились друг другу в горло. В битву ввязались почти все окружающие государства. Бургундия с Фландрией бьются за англичан, Шотландия – за французов. Королевства Наварра, Кастилия и Арагон сражаются то на одной, то на другой стороне, а чаще всего – между собой. Немецкие государства благоразумно выжидают. Битвы бушуют на суше и на воде, сходятся огромные армии, та и другая стороны осаждают замки и города.