Послушник
«Здорово меня тыркнуло, – с грустью признал я, присаживаясь поудобнее на один из трупов. – Сколько же меня теперь будут лечить?»
Я посидел еще немного в ожидании прибытия санитаров «неотложной психиатрической», недовольно морщась. Густым едким дымом разъедает глаза, на щеку нагло уселась здоровенная муха, пару минут я безуспешно пытался отогнать дерзкую тварь, пока не прибил. Медленно стемнело, начало холодать. В пустынном небе вкрадчиво разгорелись тусклые огоньки звезд, в животе громко заурчало. Я встал и огляделся: пожары стихают, надо куда-то идти, не сидеть же на месте. И как-то все вокруг чересчур реально. Едкий дым разъедает глаза, холодный влажный ветер заставляет дрожать, предметы – тяжелые, оружие – острое. Наконец я сдался и с неохотой признал, что все вокруг – настоящее. Может быть, еще и потому, что никто так и не появился и не стал меня уговаривать выпить таблетку или подставить мягкое место под укол.
– Ну, старый хрен, – бросил я обещающе, – ну, ты у меня попляшешь…
Слова прозвучали как-то слабо, неубедительно даже для меня. И потом, как я отсюда выберусь, чтобы посчитаться за неудачную шутку? Это, что ли, самое подходящее для меня место? Я глубоко вдохнул и закашлялся. Запах крови и смерти, о этот страшный аромат! Я не сдержался, и меня вывернуло наизнанку. Слабо отплевываясь, я побрел куда-то в сторону.
Где же я оказался? Похоже, здесь бушует война с активным применением холодного оружия, причем победители режут всех проигравших, от мала до велика. В этом мире должны настороженно относиться к чужакам, это первое, а потому надо вести себя осторожнее. И, самое главное, нельзя болтать, кто я такой на самом деле. Я – Робер де Могуле, и точка. Иначе можно попасть в сумасшедшие, а их принято держать в клетках, или в колдуны, тех попросту сжигают.
Через пару часов, уже за полночь, я вышел к какой-то деревеньке, в первой же хижине меня узнали. Встрепанный хозяин, крепкий мужчина лет сорока, опасливо оглянулся и затянул меня внутрь:
– Что вы здесь делаете, молодой господин?
Я растерянно молчал, на такой вопрос сразу как-то и не найдешься, что ответить, это во-первых. А во-вторых, не по-русски он говорил, но я, вот какое дело, прекрасно его понимал. Чудеса и диковины, передай дальше, а больше тут ничего и не скажешь!
– Вам нельзя здесь оставаться, уходите. Бургундцы думают, что вырезали всю вашу семью. У нас сегодня был новый управляющий, господин Жюль Шантре. Объявил, что теперь эти земли принадлежат барону де Вре, а ваше имя приказано забыть, как и не было вас.
Вот так я и очутился в небольшой нормандской деревушке Бельфлер, сожженной дотла вместе с одноименным замком в день святого Валентина, на четвертом году жизни короля Франции и Англии Генриха VI, а от Рождества Христова – 14 февраля 1425 года. Местный священник, к которому я обратился за помощью, выдал мне одежду попроще, зато без дыр и пятен крови.
– Иди, сын мой, – напутствовал он, – и попытайся найти себя в новой жизни.
Дня через три, когда начал понемногу приходить в себя, я смог внимательнее изучить новую внешность. Попав в новый мир, я изменился: волосы стали светлее, глаза – серо-стальными, да и небольшой шрам на левой щеке откуда-то взялся. Плечи заметно шире, руки крепче, твердые ладони, впалый мускулистый живот. Я задумался всерьез. Это что, так вот и выглядит переселение душ? Или я нахожусь в параллельной реальности? Столько вопросов и ни одного ответа.
Как позже оказалось, именно в ту пору стояла суровая французская зима. В феврале в Сибири обычно минус сорок, деревья жалобно трещат и стонут, а птицы замерзают прямо в полете. В Москве и то минус десять, а здесь – плюс пять. Я отлично помню, что в свое время целая турецкая армия вымерзла напрочь, когда ночью ударил подобный лютый мороз. То-то наутро удивлялись мои земляки во главе с неутомимым живчиком Суворовым, для которых ночь принесла такую неожиданную и, что уж тут скрывать, долгожданную прохладу.
Призадумаешься невольно, отчего мои предки залезли в такую холодную глушь. Ни тебе теплых лазурных берегов, ни трех-четырех урожаев в год, один снег да метели. Все в валенках и ушанках, пьют водку и играют на гармошках, вдобавок дикие медведи на улицах городов. Но время от времени русские выбирались из своих лесов, трясли цивилизованный мир. То Олег приколотит щит к воротам Царьграда, то Суворов захватит Берлин, то казаки рубят лес вокруг Парижа, оставляя после себя голые Елисейские Поля.
То гоним в шею фашистов, вновь, в который уже раз освобождая от безжалостных захватчиков Европу! И все время со словами «не нужен нам берег турецкий» русские упорно возвращались на заснеженную родину. Может, было бы правильнее переселить на север драчливых европейцев, а самим перебраться в теплые места? Все равно ведь несколько раз пришлось таскаться туда-сюда, прежде чем удалось навести порядок в Европе.
Кстати, любопытный факт: чем холоднее местность, тем менее драчливые люди там живут. Ну скажите на милость, какие такие войны велись в Сибири? А в Швеции и Норвегии? Даже пресловутые викинги, что шестьсот лет подряд нагибали всю Европу, для могучих, но мирных северян – жалкие изгои. Местные жители всего лишь турнули их за драчливость и не принятый в приличных местах стиль поведения. А за исключением немногих бузотеров остальные-то вполне приличные ребята. Очевидно, холодный климат здорово остужает горячие головы.
Понятна и неприязнь, что три маленькие балтийские страны испытывают к русским, это чувство сродни отношению чопорной старой девы к удалому молодцу. Только почистят щеточкой и натрут тряпочкой свои карликовые государства после очередного похода освободителей в Европу, как те уже прутся обратно, задорно играя на гармошке и топча ухоженные улочки грязными сапогами. Любви между нами быть уже не может, а что получится – покажет время.
Сыр и хлеб, полученные мною от доброго старика, кончились быстро. Я все пытался сообразить, чем же мне жить в этом мире, пока не вправил вывихнутую руку одному из крестьян. Сделать это вовсе не сложно, разработанный стариком Гиппократом прием выполняется в четыре простых движения, зато со стороны смотрится как фокус: эффектно и даже красиво. Обрадованный серв до отвала накормил меня, а я понял: вот оно.
У меня в руках – готовое ремесло, я могу лечить людей. Останавливало одно: отсутствие инструментов и незнание местных лекарств. Да, представить трудно, но все лекарства врачи здесь готовят сами или покупают у аптекарей. Но аптекари – в городах, да и средства у них, бр-р-р. Ведущее – сулема, она же ртуть, здесь ею пользуют от всего. Вот в мое время, если градусник ненароком расколотят, так за каждой капелькой гоняются, как за шахидом. А если кто обнаружит бесхозную бутыль с ртутью – тут же начинается паника, как возле заложенной бомбы. Еще здесь пользуются популярностью мышьяк, медные опилки и порох внутрь.
Я уж молчу про животные жиры: медвежий и барсучий, волчий и собачий. Ладно лошади, но здесь добывают лечебный жир даже из журавлей! В ход идет все, от щучьих зубов до козлиной крови. Богатых лечат иными методами: толкут для них в ступках яхонты и изумруды, алмазы и лазурит, некоторые лекари предпочитают порошок золота. В общем, процветает сплошное шарлатанство. И что самое удивительное – больные чаще выздоравливают, чем мрут. Еще в нашем мире меня восхищала способность человека выживать вопреки всем усилиям иного коновала, поистине люди – главное из семи чудес света! Но как быть мне, не уподобляться же здешним надутым невежам?
«Дудки, – решил я, – будем учиться, и учиться надлежащим образом».
Как-нибудь расскажу, как искал в округе самую известную травницу, как уламывал взять на учебу. В ученики бабка взяла меня не сразу, долго мурыжила и расспрашивала, хмыкала и откровенно сомневалась. В конце концов старуха, покоренная моим обаянием, а также немалыми познаниями в хирургии, взялась учить траволечению. Вот так через полгода я уже уверенно мог отличить дуб от осины, а ель от сосны. В области же трав я почти наизусть вызубрил пятьдесят основных, девять тайных, семнадцать исключений и пять основ. Признаюсь честно, я записывал и зарисовывал, запомнить все было бы поистине нереально.