Очень долгое путешествие, или Инь и Ян. Авалон (СИ)

Сверху со скальной полки обвалился снег, и я увидела, как прыжками с горы спускается Иорвет.
— Мне нужно срочно кое-что тебе показать, — он потянул за руку на тропу к менгиру. — Сможешь дойти?
— Дойти смогу, добежать — нет… Поставь меня на место! — я рассмеялась и задрыгала ногами в воздухе, когда Иорвет перекинул меня через плечо и потащил к подножию горы. — Что там?
Опустил меня он только у скальных ступеней и помогал забираться, выуживая с уступа на уступ, словно рыбу из проруби.
Камень силы выглядывал одним глазом из-под снежной шапки, а в сугробе на могиле чародейки росло, красовалось нежно-зелёными листьями молодое деревце.
— Похоже на яблоню, — сказала я.
Пока мы пробирались к Филиппе, невесомые сухие снежинки взметались у ног и медленно опадали, а крепкая наглая яблонька подставляла холодному серому небу блестящие листья, будто майскому солнцу.
— Не стоит ли её срубить, пока не стало слишком поздно? — задумчиво спросил Иорвет.
— Нельзя мешать тому, кто так сильно хочет жить, — ответила я на всякий случай, хотя видела, что спрашивал он не всерьёз и не ждал ответа всерьёз.
Мы спустились в сторону от тропы, уселись на краю скалы над круглым, как дырка от бублика, озерцом внизу и уходящим из него в тёмный хвойный тоннель ручьём. Заснеженная крыша хижины, словно кровью из носа, была забрызгана розовыми расплывшимися пятнами рябины, объеденной свиристелями.
Иорвет закурил трубку, дым пах снегом и вишней.
— Интересно, как бы всё сложилось, если бы ты не призналась мне в любви в Ард Доле, — сказал он.
— Я не… — начала я.
— Тсс… — он приложил палец к губам. — Я знаю, что ты не обманывала тогда. А соврала после, когда вы пили мандрагору.
— Это предположение, не подкреплённое фактами, — сказала я и, заметив возмущённо сверкнувший взгляд, дополнила: — Но ты прав, так оно и было.
Он удовлетворённо ухмыльнулся, притянул меня поближе, а я думала о том, что всё-таки он знал, уже тогда знал.
— Странно другое… — сказала я. — Странно, что ничего не изменилось теперь, когда мы в отношениях. Я люблю тебя, как и раньше, мы вместе, как и раньше.
— Потому что ничего и не изменилось.
Я глядела на расстилавшуюся за нашим островом большую воду, белые далёкие берега. Ничего не изменилось — оно просто не перестало существовать.
***
Перед Йуле потеплело, снег уплотнился, подтаял, а потом ударили морозы. На большом озере встал лёд, а на озерце у хижины не заросла единственная полынья. Теперь мы могли бы уйти с острова по льду, даже не нужно было откапывать из сугроба лодку, но не уходили. Обсуждали планы за готовкой еды из конфискованных продуктов и вечером, сидя у огня, но эти планы казались чем-то нереальным, сказочным, а реальными были маленькая натопленная хижина и зима снаружи. Мы говорили на Старшей Речи — это было важно для Иорвета, и правы были те, кто утверждал, что нет ничего лучше для освоения языка, чем общая постель и расслабленные задушевные ночные разговоры. Иногда мы переходили на всеобщий — это было важно для меня.
В сочельник вышибли пробку из освященного Иерархом бочонка вина и азартно резались в шашки, напиленные Иорветом из палки.
— Дамка, — сказала я. — Сдавайся!
Иорвет, который старательно выстраивал хитроумную комбинацию, потёр переносицу, и на ней остался след от золы — он играл чёрными. Поднял голову и выругался, глядя мне за спину. Я удивлённо обернулась — у печи висело в воздухе искрящееся оранжевое кольцо. Из него вышагнул Исенгрим.
Он был закутан в тёмную мантию, а волосы охватывал золотой ободок, инкрустированный зелёными бериллами. Через плечо у него был перекинут мешок, лицо угрюмо, и он казался Дедом Морозом, только другим: для детишек, которые плохо себя вели.
— Я здесь не как король, а как частное лицо, — дотронувшись до диадемы, сказал Исенгрим вскочившему было Иорвету, потом тяжко вздохнул и свалил мешок у моих ног: — Это тебе от Моны.
Внутри оказался ещё тёплый, завёрнутый в два полотенца пирог в форме полена, от которого по всей комнате запахло корицей и печёными яблоками, а под ним мои собственные лисья жилетка, унты, шарф и варежки.
 
Иорвет опустился обратно на стул, развалился на спинке, вытянул ноги. Исенгрим, оглядываясь, обошёл хижину, будто комиссия из санэпидемстанции. Осмотрел арсенал с оружием в углу, смятые одеяла на постели. Заглянул в чайник, где заваривались травы, и уселся на мой стул.
— Ты всё усложняешь, — кивнув на доску, сказал он Иорвету.
Я молча натянула унты и лисью жилетку и вышла вон.
Они говорили долго. У озера было тихо, только снег скрипел под ногами. На чёрном небе показались первые звёзды, а под окнами хижины искрились оранжевым снежинки на насте. Наконец, распахнулся светящийся прямоугольник двери, Иорвет вышел. Постоял рядом, запрокинув голову и глядя на небо, потом обнял меня.
— Что теперь? — спросила я.
— Ничего, пока ничего. Не могу сказать, что я выиграл, но точно и не проиграл. Он понял меня — он эльф, как и я, и знает, что эльфы редко меняют мнение, — Иорвет зарылся носом в мех жилетки на моем плече, помолчал. — Однажды сделав выбор, потом мы пожинаем его плоды.
Мы вернулись домой к шашкам. Исенгрима уже не было, а на моём стуле лежал холщовый мешочек. Догадываясь о содержимом, я поднесла его к носу. Так и есть, пахло кофе.
— Я же сказал, что не проиграл, — Иорвет подмигнул, склонился над доской и сделал ход.
— Зато мне точно проиграешь! — я взяла дамкой две его фишки и отпила вина. Оно было отменным. — Сдавайся!
— Никогда! — воскликнул он и рассмеялся.
***
Остров был совсем крошечным. С одной стороны гора с местом Силы, неприступной стеной уходившая в воду, у подножия озерцо, образованное родниками, и роща вокруг. Единственное место, через которое можно было бы беспрепятственно проникнуть сюда, — замёрзшее устье ручья — мы завалили снежными валунами, и снегопады скрыли проход без следа. С вершины горы порой виднелись костры рыбаков вдалеке на льду, но близко к острову никто не приближался.
Яблоня-Филиппа отцвела, сбросила белоснежные лепестки на снег, и к концу Йуле на ветке налилось единственное ярко-красное яблоко. А через пару дней в густом ельнике Иорвет нашёл оленьи следы, которые вели на гору. Мы поднялись к менгиру, и от яблони повернула к нам большеглазую морду и нервно затрепетала ушами беременная самка оленя. Вздрогнула, махнула хвостом и прыжками понеслась вниз по уступам. Яблоко с ветки исчезло.
Иорвет усмехнулся.
— Можно только гадать к кому на стол попадёт тот молодой олень, что родится весной.
— Наверное, к какому-нибудь князю, жена которого по чистой случайности ждёт ребёнка, — сказала я.
— И ждёт девочку, — кивнул Иорвет.
Зима была снежной. Мы жили в своём маленьком мирке, но знали точно, что вечным наш медовый месяц не будет — Исенгрим дал понять, что желает видеть Иорвета в Дол Блатанна.
— Он знает дорогу сюда, — отмахивался Иорвет на мои вопросы. — Будет что-то срочное — придёт.
Однако пришёл к нам не Исенгрим. Через пару недель мы забрались на гору. Потеплело, валуны на вершине проросли из-под подтаявшего снега, и пахло холодной сырой землёй. Листья на яблоне покоричневели, съёжились. На большом озере выступила тёмными полыньями вода. Иорвет следил за матово поблёскивающей в небе точкой.
— Разве так сложно не привлекать к себе внимания? — проворчал он, и вскоре и я смогла увидеть золотые перья на крыльях огромного беркута.
— Для него — просто невозможно, — засмеялась я.
Беркут описал плавный круг, чтобы мы сполна насладились его хищной красотой, и камнем, будто на мышь, упал вниз. Оземь он не ударился — обернулся в миг — и перед нами предстал Борх Три Галки. Лёгкий кафтан, уместный в пустыне, сменился на плотный шерстяной дублет, на грудь которого перекочевал истрёпанный вышитый герб с тремя галками на белом фоне. Для Велена наш гость выглядел вызывающе загорелым, холеным и помолодевшим, будто провёл эти месяцы в респектабельном южном санатории.