Очень долгое путешествие, или Инь и Ян. Авалон (СИ)

Я продолжала держать её руку и успокаивающе поглаживала по тыльной стороне ладони.
— В тот раз я не сказала тебе, кто причина моей болезни…
— Я знаю, — ответила я.
— Знаешь? — бледное лицо Саскии пошло красными пятнами. — Иорвет проговорился?
— Нет, я догадалась.
— И что ты скажешь? — голос её зазвучал повелительно.
— Скажу, что я тебя понимаю, — ответила я. — А ещё скажу, что это пройдёт. Когда-нибудь эта боль устанет и уйдёт.
Я знала, что лгала. Саския покачала головой.
— Я — дракон, и если уж что-то втемяшилось мне в голову…
— Это уж точно, — подтвердила я, вспомнив её отца.
— Ждать — не вариант! Мне нужна помощь, твоя помощь. Мне нужно, чтобы не болело!
— Саския, я могу выслушать тебя, если от этого тебе станет легче. Но я не могу помочь.
— Ты можешь! — сердито сказала она, выдернув руку, и стукнула кулаком по столу так, что подпрыгнули вилки. — Ты человек, как и он, ты должна знать! Что делают человеческие женщины, чтобы завоевать своего мужчину?
Я упрямо покачала головой, и её глаза полыхнули гневом. Неожиданно она подалась вперёд, схватила обеими руками за ворот моей куртки и притянула к себе.
— Что. Делают. Женщины? — проговорила она мне в лицо.
— А он вообще знает, что ты женщина?! — воскликнула я и вырвала ворот из её рук.
Саския замерла и медленно осела на стуле.
***
Тишина и ночной воздух остужали гудящую после грохота таверны голову. События сегодняшнего дня слепились в мутную мешанину из взбудораженных свадьбой краснолюдов, гордых скоя’таэльских командиров, беседы с Саскией и развороченного могильника с трупоедами. Заказ на кургане неожиданным образом успокаивал — там был план и там я знала, что делать. Свадьбу и скоя’таэлей я постаралась выбросить из головы — то была не моя забота и ни на что повлиять я не могла. А вот Саския… Перед уходом она вытрясла из меня обещание хотя бы подумать над её словами и смотрела так, как потерпевший кораблекрушение следит за удаляющимся одиноким парусом.
Что я могла ей сказать? Что сделать? «Ничего», — раздражённо думала я, шагая по тёмным переулкам. Я знала эту боль — ноющую и постоянную, будто позвонок не на месте. Я понимала её любовь — этот океан, в который она не могла войти, потому что для этого нужны были двое, а она лишь слушала шум прибоя. Я не могла ей помочь. Я купалась в этом прибое.
Захлопнув за собой дверь квартиры, я, не раздеваясь, уселась медитировать. Постепенно клубок в груди распустился, сознание успокоилось. «Я сделаю всё, что смогу, — решила я. — А что не смогу — не сделаю!» Повторяя про себя эту не отличающуюся глубиной, но дающую почву под ногами мысль, я долго смывала с себя пыль сегодняшнего дня и запах таверны с волос и тела, потом подбросила поленья в остывший камин и легла на кровать.
Ночь была тихой. В углу размеренно и уныло стрекотал сверчок. Полупрозрачные окна над дверью тускло светились от масляного фонаря с улицы, блики от камина отражались от тёмного зеркала и плясали над кроватью по потолку. Я смотрела на дверь. За ней было тихо.
Трель сверчка повторилась сорок девять раз — я считала, и он замолк. За дверью было тихо. Раздосадованно я поднялась с кровати и разделась. Отвернула в сторону шёлковое покрывало. Оно было гладким и скользким. Потянув ткань к себе, на миг я ощутила укол совести за слова, брошенные Саскии. Кто бы говорил! Ведьмачка!
Соскочив с кровати, я подошла к зеркалу, покрывало скользило за мной по полу. Подобрала, обернула его вокруг груди, завязала хвосты узлом на пояснице, соорудив нечто вроде бального платья с открытыми плечами, и вспомнила вдруг, что когда-то у меня было много платьев. В тени, в глубине гладких складок ткань казалась чёрной, а на бликах света от камина блестела, как свежая кровь. В дверь тихо постучали.
Иорвет запер дверь изнутри на ключ, а я вернулась к зеркалу, будто он не застал меня врасплох, обмотанной покрывалом, будто так и было задумано. К тому же из какого-то ослиного упрямства мне хотелось скрыть, что я ждала его весь вечер, что смотрела на дверь и считала трели сверчка. Он встал за спиной, и в темноте зеркала отразились мы двое. Я расправила ткань, и она легла шлейфом на полу у моих ног.
 
— Готовишься к свадьбе Скалена? — он осторожно собрал мои распущенные волосы, отвёл в сторону и, едва касаясь подушечками пальцев, провёл по позвонкам шеи и до ямки между лопаток.
— Нет, ищу в себе женщину, — ответила я.
Он улыбнулся мне в зеркале.
— Ты её потеряла? — тёплыми огрубелыми ладонями он проводил по голым плечам и вниз по рукам.
— Не знаю… я просто думала об одном сегодняшнем разговоре.
— С Саскией?
— Мона рассказала? — усмехнулась я.
— Да.
— Саския чахнет от любви, — сказала я тихо. — Она уверена, что это болезнь.
— Она права, — он целовал мою шею. — Она, чёрт возьми, права! Это болезнь.
Дёрнув узел из покрывала на моей спине, он подхватил меня на руки. Я искала его губы, мягкие и желанные, как умирающий от жажды, и покрывало соскользнуло с тела на пол.
— Болезнь, — повторил Иорвет на кровати, и я раздевала его, не переставая целовать, и волны того самого прибоя бросали и крутили, и это точно была болезнь.
— Смертельная, — сказала я.
— Обещай мне, — сказал он, мы остановились, будто вынырнули из волн, и смотрели в глаза друг другу. — Обещай, что мы не переступим черту, что мы не заболеем.
— Мы пойдём по краю, с нами такого не случится.
— Это невозможно для нас.
— Никогда.
«Никогда», — повторяли мы, как в горячечном бреду, как будто это могло что-то изменить, и были просто мужчиной и просто женщиной на белых простынях, в чёрной ночи, в каменном городе, купающимися в грохочущем прибое болезни под названием любовь.
  
ВЕРГЕН. Об эльфах и краснолюдах
 
Белое утреннее солнце нарисовало на ковре в центре комнаты три ярких прямоугольника. В дверь колошматили: судя по звуку, ногой в подбитом скобами и гвоздями краснолюдском сапоге. «Иду!» — крикнула я охрипшим ото сна голосом, на ходу запрыгивая в штаны и натягивая рукава рубашки.
Помощник кузнеца Курт Монтас стоял, привалившись к косяку, с таким скучающим видом, точно ждал меня целую вечность, и ковырял под ногтем остриём широкого тесака.
— Солнце уже вона где! — проворчал он, гнусавя. — Всю ночь, поди, за чудищей гонялась?
Он указал тесаком на едва оторвавшийся от горизонта солнечный диск.
— За бестией, — ответила я. — В чём дело?
— Тит собрал експериментальный експонат, — сообщил он. — Нуждается в експертном мненье.
— Поняла, скоро буду, — сказала я, попытавшись закрыть дверь, которую краснолюд придерживал мощной рукой.
— И мечи забирай! — дополнил он, просовывая бородатую голову в щель.
— Хорошо!
Я захлопнула дверь. Второй день подряд утро начиналось с долбёжки по голове, и ужасно хотелось спать. Закралась даже шальная мысль навестить Исенгрима, который остановился в квартире Иорвета, и выпросить у него кофе. Я знала, что он взял из Зеррикании запас, но, решив не будить лихо, подавила этот порыв и побрела совершать ритуал утреннего омовения. Из кузницы Тита Сороки, до которой было рукой подать, уже вовсю доносился низкий звон кузнечного молота и дребезжащее позвякивание молотков. Курт был прав — с восходом солнца жизнь в Вергене била ключом и не сбавляла темпов до полудня, чтобы потом, с легкой послеобеденной ленцой покатиться в сторону вечера и угомониться к закату.
— Я тут покумекал… — встретил меня Тит и повёл в глубину кузницы мимо пышущего жаром горна, над которым один из помощников щипцами поворачивал раскалённый металлический штырь. Второй размеренно наваливался на рукоятку кузнечных мехов.
— Смотри, — Тит подвёл к закопчёному котлу, изъеденному изнутри кислотами. — Взял я часть ребиса и часть аера, смешал, как ты и говорила. Если это дело поджечь, то там, где порошок на яйца чудовищ попадёт, там у них оболочка и скукожится, так ведь? Дело хорошее, да вот только зона поражения не ахти… Облако-то, оно где хлопнуло, там и осело, а ещё, чего доброго, ветер подымется — Ярпену-то один хрен, а вот на твоих щёчках дырки смотреться не будут…