Станешь моей? (СИ)

– Как настроение?
– Волнуюсь, – сглатывает она.
– Напрасно, – снимаю я с себя пиджак и накидываю ей на плечи. – Так лучше?
– Намного, – воодушевлённо кивает она.
– Вот и славно. Любишь кино?
– Кино?!
– Да, в настоящем кинотеатре. Только этот сеанс будет для нас двоих.
– Наверно, – пожимает она плечами.
Но я уверен, что ей понравится.
Хотя фильм, конечно, дерьмо. Нет, для своего семьдесят-затёртого года он, не спорю, был передовым. В венской гостинице встречаются бывший нацист и бывшая заключённая концлагеря. И между бывшими палачом и его жертвой возникает странное противоестественное влечение.
Но Шарлота Рэмплинг в сцене, где она танцует топлесс перед немецкими офицерами, гениальна. И действительно похожа на эту худенькую девочку, что сидит, вжавшись в кресло, рядом со мной. Ей бы немного уверенности в себе. А она боится моей руки, гладящей её пальцы. Боится еды, что я принёс специально для неё.
Но сэндвич, что мы кусаем по очереди, всё же за половину сеанса съедаем. На вторую у меня просто не хватит нервов. Тем более фильм заканчивается плохо. Фэйт расплачется, мне придётся её утешать… ну уж нет! Мне дорого вот это её лёгкое возбуждение, что вызвали в ней сцены сексуального насилия. Хоть для того времени они и были очень откровенными, но именно в их завуалированности и эротизме главный эффект.
Я наклоняюсь к её лицу, загораживая экран.
– Ты умеешь танцевать?
– Наверно, плохо, – вжимается она в кресло, выдыхая в мои губы запахом сыра, хлеба и курицы.
– Хочешь, я тебя научу?
И не дожидаясь её ответа, уверенно накрываю её губы поцелуем. Её мягкие, безвольные, пропахшие сэндвичем губы, которые отвечают мне сначала робко, а потом словно поезд, набирающий обороты, вдруг наращивают напор.
– Хочу, – отстраняется она, чтобы глотнуть воздуха.
– Тогда к чёрту этот фильм! – за руку увлекаю я её за собой.
– К чёрту всё! – в балетном классе со станком, зеркалами и паркетным полом, скинув туфли, пьёт она из горла шампанское.
– Осторожнее! – смеясь, я забираю у неё бутылку.
Обычно на первом свидании я расспрашиваю о семье, увлечениях, любимых фильмах, музыке, книгах. Такой прилизанный пай-мальчик с хорошими манерами и образованием. Но сегодня у меня другая задача: попробовать раскрыть её, заставить почувствовать себя рядом со мной желанной, красивой, изящной.
И не у меня, у неё самой это неожиданно неплохо получается.
– Leben, liebe ich zu leben… – звучит та самая музыка танца Саломеи из «Ночного портье».
Мои руки лежат на её руках, её – на груди. И хотя веду я, направляя её, задавая ритм, скользя по телу её руками, её это заводит. И этот лёгкий кураж, безуминка, ещё не раскованность, но уже попытки её преодолеть, так ей к лицу!
– До вечера, Фэйт? – возвращаю я её обратно строгому лимузину. Раскрасневшуюся, взволнованную, очарованную нашим свиданием.
– До вечера, Адам, – улыбается она.
Как же я люблю такие вечера, когда никого не нужно бить и затрахивать до полусмерти. Как же приятно быть просто обворожительным, милым и немного коварным.
Очаровывать. Искушать. Соблазнять.
– Станешь моей? – протягиваю я красную розу Фэйт.
– Да, Адам, – не колебавшись ни секунды, обнимает она меня.
– Станцуешь для меня? – шепчу я ей, чтобы никто не слышал.
– Да. Да. Да.
А это, собственно, кадр из фильма «Ночной портье» с тем самым танцем Саломеи.
  
Глава 5. Адам 
 
Фэйт удивлённо осматривается в комнате.
Честно говоря, я и сам не ожидал, что увижу. Но команда, что работает на шоу, не перестаёт меня удивлять. Я не знаю, что было здесь до того – особняк огромный, но теперь это казённое помещение времён Третьего Рейха.
Стены, выкрашенные снизу до половины коричнево-зелёной унылой краской. Старый дубовый шкаф по центру комнаты, разделяющий её пополам. С левой стороны деревянные стулья, патефон на низенькой тумбочке. А с правой – настоящая шконка. Кровать с металлическими спинками и панцирной сеткой, заправленная тюремным полосатым бельём.
 
– Кажется, это твоё, – подаю я Фэйт одежду, висящую на приоткрытой дверце, а точнее, просто мужские брюки на подтяжках и длинные, выше локтя, чёрные кожаные перчатки.
– А это твоё, – вручает она мне вешалку с формой штандартенфюрера СС.
И я ухожу переодеваться за дверь, где получаю последние инструкции и бутылку шампанского. А когда возвращаюсь, застаю девушку стоящей у торца шкафа ко мне спиной.
Патефон, к сожалению, не рабочий. Но когда с пульта я включаю музыку, раздаётся звук, словно по пластинке шуршит игла, а потом уже знакомая нам с Фэйт мелодия.
Leben, liebe ich zu leben…
– Ich kann euch sagen… – резко разворачивается Фэйт.
Прикрывая руками грудь, она скользит спиной по торцу шкафа. И этот взгляд коварной соблазнительницы заставляет меня застыть и даже открыть рот от изумления. И я поражён даже не тем, как она преобразилась, как вошла в роль, а тем, что выучила слова. На немецком. «Жить, я люблю жить. Я могу вам сказать…»
– … ich liebe zu gefallen, – «… я люблю нравиться», – покачивая худыми бёдрами, подходит она.
Упирается рукой мне в грудь, толкает, заставляя сесть, а затем снимает с меня фуражку и, откинув назад волосы, заправски поправляет на своём лбу лакированный козырёк.
– Wenn ich mir was… – Встаёт её нога на стул между моих. – …wünschen dürfte. – «Если бы я могла… чего-нибудь себе пожелать», – наливает она шампанское и подаёт мне один фужер. А я привычно ловлю взглядом в полукружье камеры огонёк.
Сейчас он не просто зелёный, а зелёный-судорожно-моргающий, что значит «да!» её дебют зашёл на ура. Вялые Члены в восторге и требуют продолжения банкета.
И она даёт его им. Мне. Медленно идёт под музыку по комнате. То ссутиливается, прикрываясь руками и демонстрируя худенькую спину и торчащие лопатки. То наоборот, словно приглашая, оттягивает большим пальцем на талии висящие на подтяжках брюки, подавая вперёд бёдра.
– Ты потрясающая! – снимаю я китель, когда поглаживая себя по животу, она опускает руку в штаны. А потом не даёт мне до конца раздеться, поднимает, тянет к себе за галстук.
Я оставляю только галстук, позволяя вести себя. Расстёгиваю и снимаю на ходу рубашку. Перешагиваю через упавшие брюки. А под ними на мне ничего и не было. И, подхватив падающую фуражку, отправляю её в полёт по комнате, когда аккуратная кругленькая головка Фэйт запрокидывается, а мои губы ловят её губы в поцелуе.
Избавить её от брюк – дело двух секунд, но оттянув подтяжки, я отпускаю их вниз медленно-медленно, и даже слегка завидую тем, кто видит сейчас со спины как обнажается её упругая попка – единственное мягкое место на всей её худой нескладной фигуре, которая так преобразилась в танце.
– Ах! – резко выдыхает она, когда мои ладони накрывают её возбуждённые грудки. И отклонившись, зубами стягивает плотные перчатки.
Её дрожащие пальцы скользят по моим плечам. На большее смелости ей не хватает. Но я здесь именно для того, девочка, чтобы тебе не было страшно. Для того, чтобы тебе было хорошо.
И я подхватываю её на руки и аккуратно укладываю на холодные простыни поперёк кровати. Для офицера СС было бы странно целовать заключённую. А потому, ограничившись единственным поцелуем в губы, я развожу её ноги, но вхожу, только когда получаю согласный кивок.
– Ах! – выгибается она на кровати. На узкой кровати.
Её голова свешивается вниз. Руки сжимают края постели. И каждое моё возвратно-поступательное движение сопровождает скрип.
Но он её словно успокаивает.
«Да. Да. Да», – слышу я в каждом её отрывистом выдохе.
«Да. Да. Да» – шепчу я, плотнее прижимаясь к её небритому лобку.
Чувствую её холодные ступни на своей коже. И острые выступающие косточки таза, что упираются в мой живот. А ещё, что она боится расслабиться. И ждёт, когда это всё закончится.
Нет, милая, для той роли, что тебе сегодня выбрали, это, конечно, хорошо. Хорошо, что ты зажалась, едва мы пошли дальше танца. Но это не повинность, это – гонорар.