Поэты 1790–1810-х годов

  
С. Е. РОДЗЯНКО
 
Жизнь Семена Емельяновича Родзянко (1782–1808?) была коротка, так же, как и его литературное поприще. В 1798 году в брошюре «Речь, разговор и стихи, читанные в публичном акте, бывшем в Благородном университетском пансионе декабря 22 дня 1798 г.» было опубликовано стихотворение «воспитанника Семена Родзянко» «Любовь к отечеству», а уже около 1802 года у него начали замечать бесспорные признаки безумия. И тем не менее поэтическая картина эпохи будет неполной без его имени. Родзянко более чем кто-либо другой может быть назван поэтом университетского пансиона в том виде, в каком это учебное заведение сложилось на рубеже XVIII–XIX веков. Не случайно стихи его были постоянным спутником пансионских торжественных актов в 1798–1800 годах.
Сблизившись с Андреем Тургеневым, Мерзляковым и Жуковским, он вошел в Дружеское литературное общество, однако в нем оказался одиноким: он единственный выделялся религиозностью и интересом к духовным поискам именно в этой области. Андрей Кайсаров почти с недоумением писал Андрею Тургеневу: «Как бы ты думал, о чем мне случилось говорить с Родзянкою? О боге. Он много в<ерит>, и поэтому он не нашего поля ягода» [112].
Меланхолия, одиночество, напряженные размышления, глубокая травмированность обстановкой павловского царствования наложили неизгладимые следы на характер Родзянко и ускорили ход болезни.
Стихи его никогда не были собраны отдельным изданием.
  
101. К БОГУ
 
 
 
Всезрящий в Тройце бог, с высот неизмеримых
 
Благодарению души моей внимай
 
И чувство, мысль мою, тобою тамо зримы,
 
Ты духом просвети, путь правый обновляй!
 
Отец, и сын, и дух, неслитный, нераздельный,
 
Когда всеблагостью из ада мир исторг,
 
Рекли: «Спасение!» Склонился свод небесный,
 
И в воле тройческой единый познан бог.
 
Кто, кто из христиан глас к небу простирает
 
И помощи горе́ не чает обрести?
 
Червя и тленный злак всесильный назирает:
 
 О бозе укрепись — и льзя стену прейти. 
 
 
1800
 
  
А. Ф. ВОЕЙКОВ
 
Александр Федорович Воейков родился в Москве 30 августа 1779 года (по другим сведениям — 1778) в богатой и родовитой дворянской семье. С 1791 по 1796 год учился в Московском университетском пансионе, где сблизился с братьями Тургеневыми и В. А. Жуковским. С 1796 по 1801 год Воейков с некоторыми перерывами служил в конной гвардии, и тогда же стали появляться его первые стихи «Осень», «К живописцу» в «Приятном и полезном препровождении времени» и других изданиях.
В 1801 году, выйдя в отставку, Воейков поселился в Москве и стал активным участником Дружеского литературного общества. Собрания Общества некоторое время происходили в доме Воейкова на Девичьем поле. Воейков, как свидетельствует его речь, сохранившаяся в архиве братьев Тургеневых [113], был настроен тогда если не радикально, то во всяком случае тираноборчески, живо интересовался политикой и ратовал за гражданскую справедливость. Литературой он продолжал заниматься, печатал иногда свои стихи в «Вестнике Европы», «Трудах Общества любителей российской словесности» и других изданиях, переводил из Вольтера, Вергилия и особенно много из Делиля.
В 1812 году, записанный в ополчение, Воейков был причастен к литературному кружку Тарутинского лагеря (штаб Кутузова) и, по некоторым сведениям, принимал участие в партизанской войне.
В 1814 году он женился на младшей из сестер Протасовых — Александре Андреевне, воспетой Жуковским под именем «Светланы». Воейков был в это время в зените своей литературной славы: злые и меткие характеристики Магницкого, Рунича, Красовского и других придали его «Дому сумасшедших» характер смелой политической сатиры [114].
 
В 1815 году семья Воейкова вместе с сестрой его жены М. А. Протасовой (в которую был влюблен Жуковский) и их матерью Е. А. Протасовой переселилась в Дерпт, где Жуковский выхлопотал для Воейкова кафедру в университете [115].
В годы дерптской жизни Воейков, кроме переводов из Делиля (в 1816 году вышел отдельным изданием его вольный перевод поэмы «Сады»), написал еще несколько посланий и отрывков из дидактической поэмы «Науки и искусства».
Профессорская деятельность Воейкова оказалась неудачной. В 1820 году он был отставлен от должности и вернулся в Петербург. Друзья — В. А. Жуковский и А. И. Тургенев — снова устраивают его в Петербурге преподавателем русской словесности и соредактором в «Сыне отечества» Н. И. Греча. Здесь в 1821–1822 годах Воейков ведет отдел критики и печатает свои произведения [116].
На вечерах в доме Воейковых в это время собирались Карамзин, Батюшков, Крылов, Гнедич, Вяземский, постоянным гостем был А. И. Тургенев, горячо привязавшийся к А. А. Воейковой и ее детям; неизменным другом дома был В. А. Жуковский; И. Козлов, Н. Языков, Баратынский считали вдохновительницей своей лиры А. А. Воейкову, снискавшую уважение и любовь всего петербургского литературного мира.
В 1822 году Воейков получил в аренду «Русский инвалид» и стал редактором «Новостей литературы». Благодаря дружеским связям, он сумел привлечь к сотрудничеству лучшие литературные силы. В «Новостях» в 1822–1826 годах печатались Пушкин, Жуковский, Вяземский, Дельвиг, Рылеев. Сам Воейков поместил в них переводы из Делиля, Вергилия, несколько оригинальных стихотворений и описательную прозу «Из записок одного русского путешественника». Сотрудничал Воейков в «Полярной звезде» и в «Соревнователе просвещения и благотворения».
С 1827 по 1830 год выходил журнал «Славянин», в котором, кроме Б. Федорова, Олина, Карлгофа, Глебова и других, печатались также Жуковский, Баратынский, Вяземский. За публикацию в первом номере этого журнала за 1830 год стихотворения Вяземского «Цензор», где в завуалированной форме высмеивался бывший министр народного просвещения А. Н. Голицын, Воейков был посажен на гауптвахту. Позволяя себе смелые выпады против высокопоставленных особ, Воейков имел частые неприятности с цензурой. Вместе с тем он не отличался принципиальностью ни в идеологической позиции, ни в литературных спорах, ни по отношению к друзьям.
После смерти А. А. Воейковой, скончавшейся от чахотки в Ницце в феврале 1828 года, связи Воейкова с прежними друзьями его молодости почти прекратились. Однако в доме Воейкова на Шестилавочной (ныне ул. Маяковского) по пятницам собиралось литературное общество, где бывали самые разные литераторы, начиная от малоизвестных сотрудников Воейкова по «Славянину» и кончая И. А. Крыловым.
Умер Воейков в Петербурге 16 июля 1839 года.
Сочинения А. Ф. Воейкова ни разу не были собраны.
  
102. САТИРА К С<ПЕРАНСКОМУ>
 
ОБ ИСТИННОМ БЛАГОРОДСТВЕ
 
 
 
С<перанский>, друг людей, полезный гражданин,
 
Великий человек, хотя не дворянин!
 
Ты славно победил людей несправедливость,
 
Собою посрамил и барство и кичливость.
 
Ты свой возвысил род; твой герб, твои чины
 
И слава — собственно тобой сотворены;
 
Твои после тебя наследуют потомки
 
Любовь к отечеству — не титлы только громки.
 
Однако же нельзя дворянство вздором счесть,
 
Когда, с заслугами соединяя честь,
 
Почтенный дворянин, блистая орденами,
 
Быть хочет так, как ты, полезен нам делами.
 
Дворянство помнит он лишь только для того,
 
Чтобы достойным быть отличия сего;
 
Заслуги праотцев своими умножает —
 
И честь их имени еще светлей сияет!
 
 
 
Напротив, не могу я вытерпеть никак,
 
Чтобы воспитанный французами дурак
 
Чужим достоинством бесстыдно украшался
 
И предков титлами пред светом величался.
 
Пусть праотцев его сияет похвала,
 
Пускай в истории бессмертны их дела,
 
Пускай монархи им за верное служенье
 
Пожаловали герб, дипломы в награжденье,—
 
Гербы и грамоты в глазах честны́х людей
 
Гнилой пергамент, пыль, объедки от червей,
 
Коль, предков славные являя нам деянья,
 
В их внуке не возжгут к честям поревнованья;
 
Когда без славных дел, тщеславием набит,
 
Потомок глупый их в презренной неге спит,
 
А между тем сей князь, боярин этот гордый,
 
Надутый древнею высокою породой,
 
Глядит, как будто он нас царством подарил
 
И бог не из одной нас глины сотворил;
 
Как будто с Минихом делил труды и славу
 
Или с Суворовым взял гордую Варшаву.
 
Неужли вечно мне глупца сего щадить?
 
Однажды навсегда хочу его спросить:
 
Скажи, о дивный муж, отличное творенье!
 
Какие у людей животные в почтенье?
 
Мы дорого цени́м ретивого коня
 
За то, что статен он, горяч, как пыл огня;
 
За то, что никогда в бегу не утомлялся
 
И на ристалище стократно отличался;
 
Но будь Алфанов он или Баярдов внук,
 
Да кляча по себе, — тотчас сбывают с рук:
 
Прощай почтение и к племени, и к роду!
 
На нем таща́т дрова или привозят воду.
 
Зачем же хочешь ты слепить нас мишурой?
 
Родня великим ты — примеры пред тобой:
 
Румянцев и Орлов — среди громовых звуков;
 
В посольстве — князь Репнин, в сенате — Долгоруков;
 
Спаситель Еропкин от язвы, от врагов;
 
Любители наук — Шувалов, Муравьев;
 
Херасков — наш Гомер, воспевший древни брани,
 
России торжество, падение Казани;
 
Поэтов красота, вельможей образец,
 
Державин — славных битв, любви, богов певец:
 
Он движет в нас сердца, златые движа струны;
 
Он нежен, как любовь, и звучен, как перуны.
 
К заслугам и честям премножество дорог!
 
Наследник бабушкин и маменькин сынок,
 
Не на одних словах — будь барин самым делом;
 
Великих сих мужей поставь себе примером:
 
Будь честен, как они, — и княжеством хвались;
 
Полезен обществу — и предками гордись;
 
Пусть бабушка твоя от крови будет царской,
 
А прародителем князь Курбский иль Пожарский,
 
Хоть ты не внучек их, но можешь внучком слыть, —
 
Кто смеет Минина породой укорить?
 
Но знай, что кто в деда́х считает Геркулеса,
 
Не должен быть ни трус, ни глупая повеса.
 
Но ты не внемлешь мне! — ты вечное пятно,
 
Бесчестье праотцев. Я вижу то одно,
 
Что ты дурак, подлец, бездельник благородный,
 
От корня доброго гнилой сучок, негодный…
 
 
 
Остановись, мой дух, в досаде на бояр,
 
Ты слишком далеко простер сердечный жар!
 
Со знатным будь всегда учтивее, скромнее,
 
Смягчи же грубый глас, спроси его нежнее:
 
«Как древность рода вы изволите считать?»
 
— «О! я за триста лет могу вам доказать,
 
И доказательство так ясно и бесспорно:
 
Дипломы, грамоты!..» — «Помилуйте, довольно!»
 
А кто поручится, коль сметь у вас спросить,
 
Что не изволили прабабушки шалить
 
Над знаменитыми своих супругов лбами,
 
Простонародными украся их рогами?
 
И не было ли встарь проворных молодцов,
 
Которые у сих почтенных старичков
 
Чистейшей крови ток в теченьи возмутили?
 
Иль ваши праотцы других счастливей были
 
И в длинный ряд веков, на грешной сей земли,
 
В родство с Лаисами ни разу не вошли?..
 
Притом, как русскому, вам должно быть известно,
 
Что местничество здесь нимало не совместно;
 
Под скиптром благости для всех права даны:
 
Полезные сыны отечеству равны,
 
И самый древний род, богатое наследство
 
Не есть отличное для службы царской средство.
 
Но если как-нибудь, ошибкой или так,
 
И выйдет в знатный чин ленивец и дурак,
 
Почтения к нему нимало не прибудет —
 
Он из простых глупцов глупцом чиновным будет.
 
 
 
Отечество мое! ты будешь ввек цвести;
 
Для всех сынов твоих отверстые пути
 
К победе на бою, к трофеям после боя!
 
Из бедного слуги соделал Петр героя,
 
Который не родством, а сам собой блистал —
 
И выбор мудрого заслугой оправдал.
 
 
 
Пускай же мальчики болтают и танцуют,
 
Потомки воинов всю жизнь провальсируют;
 
Пусть эти гордецы, без чести, без заслуг,
 
Стараются набрать толпу большую слуг,
 
Лакеев отличать ливрейными цветами
 
И с ног до головы обшить их галунами —
 
Невежде нужно быть отличну от людей
 
Кафтанов пестротой и статью лошадей;
 
Но горькие плоды их старость ожидают,
 
Презрение и смех на бал сопровождают.
 
Меж тем, С<перанский>, ты, трудясь, как муравей,
 
Чин знатный заслужил прилежностью своей;
 
Твоею доблестью отечество гордится:
 
Осмелится ль с тобой дворянский сын сравниться,
 
Который газы лишь и фейерверки жжет
 
Или на псарне жизнь прекрасную ведет?
 
С<перанский>, ты наук, словесности любитель,
 
От сильных слабому покров и защититель;
 
Ты духом дворянин! трудися, продолжай,
 
Вослед за Сюллием, за Ко́льбертом ступай;
 
Не орденской звездой — сияй ты нам делами;
 
Превосходи других душою — не чинами;
 
Монарху славному со славою служи;
 
Добром и пользою вселенной докажи,
 
Что Александр к делам людей избрать умеет
 
И ревностных сынов отечество имеет.
 
 
<1806>