Поэты 1790–1810-х годов

 
 
Что слышу я, Дашков? Какое ослепленье!
 
Какое лютое безумцев ополченье!
 
Кто тщится жизнь свою наукам посвящать,
 
Раскольников-славян дерзает уличать,
 
Кто пишет правильно и не варяжским слогом —
 
Не любит русских тот и виноват пред богом!
 
Поверь: слова невежд — пустой кимвала звук;
 
Они безумствуют — сияет свет наук!
 
Неу́жель оттого моя постраждет вера,
 
Что я подчас прочту две сцены из Вольтера?
 
Я христианином, конечно, быть могу,
 
Хотя французских книг в камине и не жгу.
 
В предубеждениях нет святости нимало:
 
Они мертвят наш ум и варварства начало.
 
Ученым быть не грех, но грех во тьме ходить.
 
Невежда может ли отечество любить?
 
Не тот к стране родной усердие питает,
 
Кто хвалит всё свое, чужое презирает,
 
Кто слезы льет о том, что мы не в бородах,
 
И, бедный мыслями, печется о словах!
 
Но тот, кто, следуя похвальному внушенью,
 
Чтит дарования, стремится к просвещенью;
 
Кто, согражда́н любя, желает славы их;
 
Кто чужд и зависти, и предрассудков злых!
 
Квириты храбрые полсветом обладали,
 
Но общежитию их греки обучали.
 
Науки перешли в Рим гордый из Афин,
 
И славный Цицерон, оратор-гражданин,
 
Сражая Верреса, вступаясь за Мурену,
 
Был велеречием обязан Демосфену.
 
Вергилия учил поэзии Гомер;
 
Грядущим временам век Августов пример!
 
 
 
Так сын отечества науками гордится,
 
Во мраке утопать невежества стыдится,
 
Не проповедует расколов никаких
 
И в старине для нас не видит дней благих.
 
Хвалу я воздаю счастливейшей судьбине,
 
О мой любезный друг, что я родился ныне!
 
Свободно я могу и мыслить и дышать,
 
И даже абие и аще не писать.
 
Вергилий и Гомер беседуют со мною;
 
Я с возвыше́нною иду везде главою;
 
Мой разум просвещен, и Сены на брегах
 
Я пел любезное отечество в стихах.
 
Не улицы одне, не площади и домы —
 
Сен-Пьер, Делиль, Фонтан мне были там знакомы:
 
Они свидетели, что я в земле чужой
 
Гордился русским быть и русский был прямой.
 
Не грубым остяком, достойным сожаленья,—
 
Предстал пред ними я любителем ученья;
 
Они то видели, что с юных дней моих
 
Познаний я искал не в именах одних;
 
Что с восхищением читал я Фукидида,
 
Тацита, Плиния — и, признаюсь, «Кандида».
 
 
 
Но благочестию ученость не вредит.
 
За бога, веру, честь мне сердце говорит.
 
Родителей моих я помню наставленья:
 
Сын церкви должен быть и другом просвещенья!
 
Спасительный закон ниспослан нам с небес,
 
Чтоб быть подпорою средь счастия и слез.
 
Он благо и любовь. Прочь клевета и злоба!
 
Безбожник и ханжа равно порочны оба.
 
 
 
В сужденьях таковых не вижу я вины:
 
За что ж мы на костер с тобой осуждены?
 
За то, что мы, любя словесность и науки,
 
Не век над букварем твердили «аз» и «буки».
 
За то, что смеем мы учение хвалить
 
И в слоге варварском ошибки находить.
 
За то, что мы с тобой Лагарпа понимаем,
 
В расколе не живем, но по-славенски знаем.
 
 
 
Что делать? Вот наш грех. Я каяться готов.
 
Я, например, твержу, что скучен Старослов,
 
Что длинные его, сухие поученья —
 
Морфея дар благий для смертных усыпленья;
 
И если вздор читать пришла моя чреда,
 
Неу́жели заснуть над книгою беда?
 
Я каюсь, что в речах иных не вижу плана,
 
Что томов не пишу на древнего Бояна;
 
Что муз и Феба я с Парнаса не гоню,
 
Писателей дурных, а не людей браню.
 
Нашествие татар не чтим мы веком славы;
 
Мы правду говорим — и, следственно, неправы.
 
 
1811
 
  
266. ОПАСНЫЙ СОСЕД
  
 
 
Ох! дайте отдохнуть и с силами собраться!
 
Что прибыли, друзья, пред вами запираться?
 
Я всё перескажу: Буянов, мой сосед,
 
Имение свое проживший в восемь лет
 
С цыганками, с б…ми, в трактирах с плясунами,
 
Пришел ко мне вчера с небритыми усами,
 
Растрепанный, в пуху, в картузе с козырьком,
 
Пришел, — и понесло повсюду кабаком.
 
«Сосед, — он мне сказал, — что делаешь ты дома?
 
Я славных рысаков подтибрил у Пахома;
 
На масленой тебя я лихо прокачу».
 
Потом, с улыбкою ударив по плечу,
 
«Мой друг, — прибавил он, — послушай: есть находка;
 
Не девка — золото; из всей Москвы красотка.
 
Шестнадцать только лет, бровь черная дугой,
 
И в ремесло пошла лишь нынешней зимой.
 
Ступай со мной, качнем!» К плотско́му страсть имея,
 
Я, виноват, друзья, послушался злодея.
 
Мы сели в о́бшивни, покрытые ковром,
 
И пристяжная вмиг свернулася кольцом.
 
Извозчик ухарский, любуясь рысаками,
 
«Ну! — свистнул, — соколы! отдернем с господами».
 
Пустился дым густой из пламенных ноздрей
 
По улицам как вихрь несущихся коней.
 
Кузнецкий мост, и вал, Арбат и Поварская
 
Дивились двоице, на бег ее взирая.
 
Позволь, варяго-росс, угрюмый наш певец,
 
Славянофилов кум, взять слово в образец.
 
Досель, в невежестве коснея, утопая,
 
Мы, парой двоицу по-русски называя,
 
Писали для того, чтоб понимали нас.
 
Ну, к черту ум и вкус! пишите в добрый час!
 
«Приехали», — сказал извозчик, отряхаясь.
 
Домишко, как тростник от ветра колыхаясь,
 
С калиткой на крюку представился очам.
 
Херы с Покоями сцеплялись по стенам.
 
«Кто там?» — нас вопросил охриплый голос грубый.
 
«Проворней отворяй, не то — ракалью в зубы,—
 
Буянов закричал, — готовы кулаки»,—
 
И толк ногою в дверь; слетели все крюки.
 
Мы, сгорбившись, вошли в какую-то каморку,
 
И что ж? С купцом играл дьячок приходский в горку;
 
Пунш, пиво и табак стояли на столе.
 
С широкой задницей, с угрями на челе,
 
Вся провонявшая и чесноком, и водкой,
 
Сидела сводня тут с известною красоткой;
 
Султан Селим, Вольтер и Фридерик Второй
 
Смиренно в рамочках висели над софой;
 
Две гостьи дюжие смеялись, рассуждали
 
И Стерна Нового как диво величали.
 
Прямой талант везде защитников найдет!
 
Но вот кривой лакей им кофе подает;
 
Безносая стоит кухарка в душегрейке;
 
Урыльник, самовар и чашки на скамейке;
 
«Я здесь», — провозгласил Буянов-молодец.
 
Все вздрогнули — дьячок, и сводня, и купец;
 
Но все, привстав, поклон нам отдали учтивый.
 
«Ни с места, — продолжал Сосед велеречивый,—
 
Ни с места! Все равны в борделе у б…
 
Не обижать пришли мы честных здесь людей.
 
Панкратьевна, садись; целуй меня, Варюшка;
 
Дай пуншу; пей, дьячок». И началась пирушка!
 
Вдруг шепчет на ухо мне гостья на беду:
 
«Послушай, я тебя в светлицу поведу;
 
Ты мной, жизненочек, останешься доволен;
 
Варюшка молода, но с нею будешь болен;
 
Она охотница подарочки дарить».
 
Я на нее взглянул. Черт дернул! — так и быть!
 
Пошли по лестнице высокой, крючковатой;
 
Кухарка вслед кричит: «Боярин тороватый,
 
Дай бедной за труды, всю правду доложу,
 
Из чести лишь одной я в доме здесь служу».
 
Сундук, засаленной периною покрытый,
 
Огарок в черепке, рогожью пол обитый,
 
Рубашки на шестах, два медные таза,
 
Кот серый, курица мне бросились в глаза.
 
Знакомка новая, обняв меня рукою,
 
«Дружок, — сказала мне, — повеселись со мною;
 
Ты добрый человек, мне твой приятен вид,
 
И, верно, девушке не сделаешь обид.
 
Не бойся ничего; живу я на отчете,
 
И скажет вся Москва, что я лиха в работе».
 
Проклятая! Стыжусь, как падок, слаб ваш друг!
 
Свет в черепке погас, и близок был сундук…
 
Но что за шум? Кричат. Несется вопль в светлицу
 
Прелестница моя, накинув исподни́цу,
 
От страха босиком по лестнице бежит;
 
Я вслед за ней. Весь дом колеблется, дрожит.
 
О ужас! Мой Сосед, могучею рукою
 
К стене прижав дьячка, тузит купца другою;
 
Панкратьевна в крови; подсвечники летят,
 
И стулья на полу ногами вверх лежат,
 
Варюшка пьяная бранится непристойно;
 
Один кривой лакей стоит в углу спокойно
 
И, нюхая табак, с почтеньем ждет конца.
 
«Буянов, бей дьячка, но пощади купца»,—
 
Б… толстая кричит сердитому герою.
 
Но вдруг красавицы все приступают к бою.
 
Лежали на окне «Бова» и «Еруслан»,
 
«Несчастный Никанор», чувствительный роман,
 
 «Смерть Роллы», «Арфаксад», «Русалка», «Дева Солнца»; 
 
Они их с мужеством пускают в ратоборца.
 
На доблесть храбрых жен я с трепетом взирал;
 
Все пали ниц; Сосед победу одержал.
 
Ужасной битве сей вот было что виною:
 
Дьячок, купец, Сосед пунш пили за игрою,
 
Уменье в свете жить желая показать,
 
Варюшка всем гостям старалась подливать;
 
Благопристойности ничто не нарушало.
 
Но Бахус бедствиям не раз бывал начало.
 
Забав невинных враг, любитель козней злых,
 
Не дремлет сатана при случаях таких.
 
Купец почувствовал к Варюшке вожделенье
 
(А б…, в том спору нет, есть общее именье),
 
К Аспазии подсев, дьячку он дал толчок;
 
Буянова толкнул, нахмурившись, дьячок;
 
Буянов, не стерпя приветствия такого,
 
Задел дьячка в лицо, не говоря ни слова;
 
Дьячок, расхоробрясь, купца ударил в нос;
 
Купец схватил с стола бутылку и поднос,
 
В приятелей махнул, — и сатане потеха!
 
В юдоли сей, увы! плач вечно близок смеха!
 
На быстрых крылиях веселие летит,
 
А горе тут как тут!.. Гнилая дверь скрипит
 
И отворяется; спокойствия рачитель,
 
Брюхастый офицер, полиции служитель,
 
Вступает с важностью, в мундирном сертуке.
 
«Потише, — говорит, — вы здесь не в кабаке;
 
Пристойно ль, господа, у барышень вам драться?
 
Немедленно со мной извольте расквитаться».
 
Тарелкою Сосед ответствовал ему.
 
Я близ дверей стоял, ко счастью моему.
 
Мой слабый дух, боясь лютейшего сраженья,
 
Единственно в ногах искал себе спасенья;
 
В светлице позабыл часы и кошелек;
 
Чрез бревна, кирпичи, чрез полный смрада ток
 
Перескочив, бежал, и сам куда не зная.
 
Косматых церберов ужаснейшая стая,
 
Исчадье адово, вдруг стала предо мной,
 
И всюду раздался псов алчных лай и вой.
 
Что делать! — Я шинель им отдал на съеденье.
 
Снег мокрый, сильный ветр. О! страшное мученье!
 
В тоске, в отчаяньи, промокший до костей,
 
Я в полночь наконец до хижины моей,
 
О милые друзья, калекой дотащился.
 
Нет! полно! — Я навек с Буяновым простился.
 
Блажен, стократ блажен, кто в тишине живет
 
И в сонмище людей неистовых нейдет;
 
Кто, веселясь подчас с подругой молодою,
 
За нежный поцелуй не награжден бедою;
 
С кем не встречается опасный мой Сосед;
 
Кто любит и шутить, но только не во вред;
 
Кто иногда стихи от скуки сочиняет
 
И над рецензией славянской засыпает.
 
 
1811