Чужбина с ангельским ликом (СИ)

Ему захотелось обнять её, прижать, как он сделал бы, окажись тут Гелия. Накрывшую океанической волной радость, если не счастье, он спрятал за игровой маской отчуждения, наблюдая её растерянность и ответное точно такое же чувство от внезапной встречи, зримо пошатнувшее её. Он с трудом удержался от того, чтобы кинуться к ней и придержать, но сделал вид, что не узнал. Мало ли бродит вокруг дамочек, нетвёрдо держащихся на своих ногах? Она сразу, что он и увидел, попала в его долго пустующий сачок, нимфалида — диковинка, как и была в своём воздушном синем платьице. Будущее, казавшееся непроглядно-серым, вдруг заиграло ярким светом, потому что теперь в нём будет она, и ей уже некуда бежать. Её загадочный старик погиб.
Он наблюдал, как она скользила по гладкому полу, вызывая глубинно-щемящее чувство от невозможного, но явившего себя соответствия с прошлым, утонувшим в безднах Галактики, с девушкой его земной молодости. Она также стучала туфельками, бегая то к своим друзьям, то ещё куда-то. Её замечали, а голодранцы-художники, тощие и разные, но одинаково тут важничающие, ведь там была их выставка, её прямо таки обхаживали со всех сторон, обнюхивали и радовались её присутствию рядом.
Он стоял за колонной и уже знал, что она будет принадлежать только ему. Он изображал стылое равнодушие лишь для того, чтобы она почувствовала свою вину за долгие девять лет отсутствия, когда была так нужна. Никакого равнодушия не было и в помине, а только предвкушение возврата утраченного. И она ответно хотела того же. Он видел в её зовущих прежних глазах то, что любовь не пропала, не растворилась во времени. Они говорили без слов, её небесно-синие глаза. Земные глаза.
«Ты всё же будешь частью моей коллекции», — так он думал, — «а для того, чтобы ты прочувствовала свою вину, я заставлю тебя немножко пострадать. Потом прощу. И буду сдувать пылинки с твоих крыльев. Твоя же доброта всё простит мне. Кто-то же и должен ответить за всё то, что произошло».
Какова была техника братца — мечтателя, понять было непросто, но показалось, что Гелия усмехалась зрителю в лицо, несмотря на свою плоскую неподвижность. Райские же города не казались плоскими. Они парили и выплывали из двухмерного изображения, что и навело на мысль сделать по их подобию уже голографические изображения для холла «ЗОНТа». И, радуясь, он всё равно готовил ей свою месть. Быть всепрощающим он не умел.
В тот день, когда она, радужная щебетунья, смешная как дитя, носилась у нелепого и вечно пустующего кристалла, изобретения неведомого творца, над чем насмешничали у них в «ЗОНТе», хотя строительные технологии были задействованы и не местные, он сразу же отмёл свою задумку о мести. Нелепый и недавно ещё заброшенный, казалось, навсегда омертвелый, архитектурный шедевр — кристалл вдруг обрёл смысл и живую, такую же мерцающую душу.
У них в подземном городе кристалл на трехступенчатом постаменте прозвали в насмешку «Храмом Венеры», предлагая также в шутку создать там филиал храма Надмирного Света. Но были возражения местных, воспринявших шутку всерьёз, что Храм Надмирного Света может быть только небесно-зелёным и круглым в основании. Шутка попала в цель, став пророческой. Кристалл заселили очаровательные юные девушки с их мало от них и отличимой хозяйкой, став действительно своеобразным храмом красоты и любви. Там вечно что-то происходило, то смеялось, то ругалось, пело и тренькало звонкими жизнерадостными голосами. Кристалл стал точкой притяжения в месте настолько, казалось, далёком от подобной мишуры. Местные мужи, напускающие на себя вид мудрецов, как и все прочие сапиенсы тайно мечтали о сексуальной гармоничной наполненности. Мечтали о дополнении к своему существованию в виде девушек хотя и неучёных, но привлекательных, звонкоголосых, ставших неожиданным украшением их внешне обустроенного, красивого, успевшего очерстветь внутренне мирка. Слишком упорядоченного, слишком скучного, слишком дисциплинированного. Та же самая проблема имелась у них, что и у землян в замкнутом мире обустроенного кусочка сказочной планеты.
 
Просыпаясь, он приходил в свою пыльную пирамиду-вышку, где давно не спал, и сверху смотрел на кристалл здания, предвкушая своё желанное болеутоляющее средство — замену утраченной Гелии. Представлял, как она под этой хрустальной кровлей работает, бегает, суетиться, спит ночами, видит свои таинственные сны, не ведая о том, что полностью принадлежит ему не только как существо яви, но и со всеми своими сновидениями. Тусклое существование подошло к концу. Прошлое тем ни менее воздвигло незримое, но ощутимое препятствие, мешающее полному и окончательному слиянию уже душ. Она настырно выталкивала его из того незримого, но существующего пространства, что принято называть душой. Она не желала слиться с ним на основании своего полного и безоговорочного растворения в нём. Она не только защищала свою личную автономию, но стремилась навязывать ему и свою волю. Изводя капризами и неподчинением в удобный ему и необходимый момент, стремилась сделать из него законного мужа-тролля. То есть, с общим домашним хозяйством и общей постелью во всякую ночь? Где? У себя в «Мечте» или в жилом корпусе «Зеркального Лабиринта»? При одной мысли об этом всплывали из памяти мордочки жареных кабачков с гранатовыми глазками и креветкой вместо рта. Он с радостью бы их и поел, но тут не произрастали кабачки, а подобие креветок подавали лишь в «Ночной Лиане» как редкостный деликатес.
Они реально уподобились тем странным персонажам, о которых говорится в древней русской сказке, мало детской по своей сути, — журавлю и цапле. Где эти очеловеченные пташки тщетно и уморительно пытались сблизиться, постоянно отталкивая друг друга, чтобы снова и снова брести за примирением, то он к ней, то она к нему…
И тут возник Антон — Антуан, внезапный вдовец двадцати двух лет. И она стала увиваться вокруг, заманивая в свои цветники, мерцая бликами искуснейших тряпочек на себе, ослепляя этим бесстыдным декольте, которого никогда не позволяла себе прежде. Видимо, дамочка тоже вошла в фазу острого сексуального голода и отчаянно приманивала к себе привлекательных охотников до её, скрытого в сердцевине, цветочного нектара. А Антон как тугодумный шмель летал около, но не думал садиться на привлекательный и пахучий цветок. Прекрасно видя всё, Рудольф, а он её никогда не упускал из своего фокуса внимания, свирепел на неё. Сам он не собирался водить вокруг неё птичьих брачных танцев. Но как было заманить к себе? И опять всплыла прошлая горькая злость за отнятую у него, где-то выплеснутую в пустоту, её юность.
И обида за прошлое бегство, отброшенная на время дуновением её пестрых и лёгких одежд, её чистым и не ведающим никакой вины взглядом, вернулась. Она посмела обратить внимание на мальчишку-бегуна в то время, когда тут рядом жил он. Где бы она и была, не будь его? Бродила бы по грязным рынкам, где в земле и пыли на каких-то деревяшках она выбирала себе дешёвые убогие овощи для скудного завтрака — обеда, не имея средств даже на то, чтобы купить свежую рыбину у поставщиков снеди. Но лишь до того времени, когда её точно настиг бы сачок звероподобного ловца Чапоса. Он следил и видел, как жадно она смотрела на рыбку, голодная, а не купила. Боялась, что уже завтра не будет ничего. А он, журавль долгоносый, не подошёл, чтобы обнять, накормить, сделать любимой и счастливой… Ну, вот сделал. Только пригожая «цапля» стала бегать от него, будто и забыла свою же жажду прежней любви.
Был и другой соперник, более опасный. Не Чапос, разумеется. Уж Чапоса-то он никогда не считал неодолимым соперником. Природа «третьего лишнего» была не только мистической, не только жутковато-сюрреалистичной, а неодолимой, заяви он о себе. А он и заявлял. Он сипел ночами в его, тайной для всех, расщелине и требовал своего права первой ночи, как лютый феодал в древности. Он-то и хотел ей мести. За что? За то, что не было доступа туда, где он её упустил, так мало успел ею воспользоваться, когда она вся доверившаяся спала на его груди. Едва открыл её, как она и исчезла. Но, разве возможно так долго помнить досаду, обиду, что там чего-то не случилось, а могло бы… Тут очевидной была раздвоенность и в самом его мышлении, если не расщепление сознания. Действовала сила, входящая извне, и одновременно живущая внутри. Расплата за самонадеянную игру с инопланетным чёртом. Тот таился в голове хилого Хагора, как ядовитый паук в трухлявом дупле.