Чужбина с ангельским ликом (СИ)
Я задохнулась от негодования. Он не помнил о нашей первой ночи любви в доме Гелии? «Невинность досаждала»? Выходит, он ничего и не оценил по-настоящему!
— Я не плакала в том фургоне бродячих актёров. Это была счастливейшая ночь в моей жизни. Мы стали по-настоящему близки вовсе не там. И лучше бы этого не происходило… той ночи в доме Гелии. Как я жалею о том, что пришла туда… — я вдруг захлебнулась от внезапного спазма, изо всех сил стараясь не дать слезам пролиться наружу. Но я жалела не о том, что тогда произошло, а о другой, — возможной и не случившейся, — версии судьбы брата. Пусть бы уж Азира стала его возлюбленной на островах, пусть бы он бросил эту дрянь Гелию вовремя…
— Чего же теперь-то плачешь? Всегда старался избегать девочек, но влюблялся почему-то именно в таких вот розовощёких куколок, которые совсем недавно и сами играли в куклы. А ты и по сию пору в них играешь.
— Почему ты употребил множественное число? О ком, собственно, твоя речь?
— Ты мнишь себя единственной?
И тут я обнаружила, что вода из фляжки успела промочить моё платье. Он плохо прикрутил пробочку. Я задрожала губами от досады и обиды, не находя слов от подобной оплошности, — Почему от тебя одни неприятности? И что теперь делать с мокрым платьем?
— Ждать, когда высохнет, — и он прижал ладонь к этому месту, но вовсе не ради того, чтобы убедиться, насколько мокрое у меня платье, а чтобы…
Чтобы отразить его натиск и поставить на место, я пыталась удержать его обнаглевшую руку. Но на какое место я могла его поставить? Он всегда сам выбирал то место, которое его и устраивало, а я могла лишь соглашаться или не соглашаться с его поведением. Не соглашаться, означало дать ему по уху, как при встрече в лесопарке, и уйти прочь. Но мне не хотелось уходить от него. К кому и куда? Такого места не существовало и во всей Вселенной, которое заменило бы то самое, где мы с ним и предавались странным и томительным утехам, будто уворованным у кого-то, будто преступным. Но перед кем мы были преступны?
Увидев Вильта, озирающегося по сторонам, я вылезла из машины, и Рудольф не удерживал меня.
— У вас мокрое платье, госпожа Нэя, — произнёс этот тупица, что и без него было очевидно.
— Пила воду и опрокинула фляжку, — процедила я.
— Ой, я как раз изнываю от жажды. У вас осталась вода?
— Вылилась вся! — и я потрясла своим подолом перед этим олухом.
Соскальзывание в любовный омутПеред вечером в этот же день я решила прогуляться по краю лесопарка и даже не особо изумилась, когда столкнулась с ним. Мы стояли с ним рядом, почти прижавшись друг к другу. Словно в полусне я положила руки на его плечи.
— Я заметил твоё мелькающее платьице среди зарослей и остановил машину… — произнёс он, обхватывая меня и прижимая ещё теснее.
— Ты только что вернулся? — обмерла я при мысли, что он пригласит меня, наконец-то! к себе в хрустальную пирамиду. — Ты же хотел остаться в столице до утра…
— Пришлось вернуться. А теперь вот… опять еду туда же. Такая круговерть… У меня есть немного времени, можем поболтать у меня в машине… — он потянул меня в сторону своей машины, стоящей у обочины дороги.
Я послушно последовала за ним. Это была какая-то странная, если не сказать нелепая, стадия в наших отношениях. Томительное, не приводящее ни к какому разрешению, общение в тесном пространстве машины…
Едва я устроилась на заднем и просторном сидении, как он замурлыкал мне в ухо, — Если бы ты не была столь пугливой, то поверь, наши отношения давно бы вошли в норму. Только такие внушаемые и доверчивые девочки как ты, вымуштрованные своими суровыми воспитательницами, верят в то, что окружающие соблюдают хоть какие-то правила. Здесь же повсюду даже не вольность поведения, а откровенное распутство. Повсюду! — повторил он.
— Даже в вашем «Зеркальном Лабиринте» так?
— А чем его сотрудники и сотрудницы отличаются от всех прочих? Работа, конечно, по расписанию, но в свободное время никто же никого не контролирует. В последнее время всюду наметился упадок, рабочая дисциплина расшатана, так что сексом занимаются в удвоенном темпе. Где хотят, и где более-менее удобно можно расположиться.
— Чего ж тогда за «Мечтой» так следят?
— Потому и следят, что это питомник по производству очарования и зрительного соблазна, возглавляемого главной красавицей города.
— Я красавица города? Ты шутишь надо мной?
— Нисколько. Инар Цульф для того и натравливает периодически на вас проницательную и неподкупную Лату-Хонг, чтобы никто не влезал в любые возможные щели в этом переливчатом кристалле. Но это вы считаете, что вас третируют, а на самом деле охраняют от посягательств. Я лично плачу ему за такую вот бдительность.
— Зачем? — изумилась я, не понимая, шутит он или серьёзен?
— Здесь повсюду, где только возможно, предаются тому, что и именуют «зовом природы». Так чего же этому зову противостоять? Не одни лишь аристократы так себя ведут. Они всего лишь более откровенны в своём поведении, поскольку не стесняются простонародья ни в чём. Если бы не этот щуплый, но свирепый и мощный по своему влиянию, человек Цульф не охранял эту мерцающую местную роскошь, которую ты обозвала очень метко «Мечтой», вас бы всех растащили по кустам, дебрям и прочим чиновным постелям. А потребив во всех возможных, а также невозможных позах, испытав на живых куклах самые извращённые формы личных фантазий, изваляв, выкинули бы за стены прочь. А тебя в первую очередь. На твою «Мечту» так и смотрят глазами голодных зверей, считая это здание всего лишь законспирированной обителью дорогого секса для высших бюрократов и управителей ЦЭССЭИ.
— Неужели такое возможно… — опешила я не столько от подробностей того, каковы нравы в «Лучшем города континента», сколько от самой его манеры подачи такого вот материала. Почудилось, что обсуждая именно такую вот низкую сторону жизни, сам он об этом только и мечтает. Он дышал мне в ухо, будто призывал отбросить условности, коли уж никто их и не соблюдает.
— Открой свои очаровательные синие глазки на окружающую тебя реальность и перестань жить кукольной жизнью, — ответил он. Его сравнение моей жизни с кукольной вдруг напомнило мне ту давнюю беседу с Азирой на мосту, когда она укоряла меня в том же самом. И сама Азира, и подобное совпадение, когда и он сравнил меня с куклой, вызвали нечто вроде подкожной судороги. Я невольно, нервически передёрнула плечами.
— Зачем же ты несёшь такие дополнительные траты из-за моей «Мечты»?
— Именно потому, что это твоя «Мечта». А ты, мечтательница, есть уже моя мечта, которую я хочу воплотить в потрясающую реальность…
— Для себя?
— Для нас обоих. Но и ты должна приложить к тому усилия… Пора вылезать из своей закрытой коробочки, куколка моя нездешняя. Хватит же спать с открытыми глазами…
Он не чуял никакой преграды из ранящего как сталь льда, воздвигнутой прошлыми событиями и последующей многолетней разлукой. А я всё ещё пыталась укрыться за её размываемыми останками. Я ощущала озноб от ледяных остаточных игл, продолжающих свою круговерть в разгорячённом, усиленном кровотоке. И вовсе не считала его настолько уж близким себе, как когда-то. Да и наш реальный роман длился, если полноценно, всего одну ночь, да ещё пару странных встреч, мало отличимых от психоделических сновидений…
Как-нибудь я эти странные встречи, происходившие где-то на стыке сна и реальности, — если по ощущениям, оставшимся в памяти, — опишу, если сумею.
— Ты со своей танцовщицей, что ли, опять меня попутал?
Он отвернулся в другую сторону от меня, будто что-то высматривая через стекло, но там не на что было смотреть. Густая стена лесопарка тянулась вдоль прямого как струна шоссе, названного Главной Аллеей, словно бы уходящего в бесконечность. На самом же деле шоссе упиралось в ту самую серую и уже реально бесконечную стену, опоясывающую огромный кусок леса, где и таился «Лучший город континента».
— У нас на Земле есть такой плод, скорее, ягода. Один сорт этих ягод бело-розовый, глаз не оторвать, но на вкус она так себе, кисловатая, прохладная и твёрдая. А есть почти чёрная по виду и сладкая, к рукам липнет. Что бы ты выбрала, — эстетическое наслаждение, предвкушение того, чего может и не оказаться, или услаждение вкусовое?