Холодный дом ( с иллюстрациями)
– Очень уж сильно ты выражаешься, Уильям Гаппи, – одергивает его мистер Уивл.
– Может быть, сэр, – парирует мистер Уильям Гаппи, – но когда я так выражаюсь, значит я сильно чувствую.
Мистер Уивл признает свою неправоту и просит мистера Уильяма Гаппи предать забвению этот инцидент. Но мистер Гаппи, получив преимущество, не в силах расстаться с ним без того, чтобы не сделать другу добавочного внушения обидчивым тоном.
– Нет! Черт возьми, Тони, – говорит этот джентльмен, – тебе все-таки надо бы поостеречься и не задевать самолюбия человека, в сердце которого запечатлен некий образ, не оправдавший надежд, и которому струны, дрожащие от нежнейших чувств, не приносят полного счастья. Ты, Тони, обладаешь всем, что способно очаровать глаз и привлечь к тебе внимание. Не в твоем характере – к счастью для тебя, быть может, и я хотел бы то же самое сказать о себе, – не в твоем характере витать вокруг одного-единственного цветка. Для тебя открыт весь сад, и ты порхаешь в нем на своих воздушных крылышках. Тем не менее, Тони, я никогда не позволю себе задевать без нужды даже твое самолюбие!
Тони снова просит его не возвращаться к этой теме, восклицая с пафосом:
– Уильям Гаппи, бросим этот разговор!
Мистер Гаппи соглашается, добавив:
– Сам я никогда бы его не начал, Тони.
– А теперь, – говорит Тони, мешая угли в камине, – насчет этой пачки писем. Ну разве не странно, что Крук решил передать мне письма именно в полночь?
– Очень. А почему так?
– А почему он вообще поступает так, а не иначе? Он и сам не знает. Сказал, что сегодня день его рождения и что передаст мне письма в полночь. К тому времени он будет мертвецки пьян. Целый день пил.
– Надеюсь, он не позабыл о том, что условился с тобой?
– Позабыл? Ну нет. В этом на него можно положиться. Он никогда ничего не забывает. Я видел его нынче вечером, часов в восемь, – помогал ему лавку запирать, – и тогда письма лежали в его лохматой шапке. Он ее снял и показал их мне. Когда лавку заперли, он вынул их из шапки, повесил ее на спинку кресла и принялся перебирать письма при свете огня. Немного погодя я услышал отсюда, как он поет внизу – лучше сказать, воет, как ветер, – одну песню, – только ее он и знает… что-то насчет Бибо и старика Харона, и как этот Бибо умер в пьяном виде или что-то в этом роде. Но с тех пор его не слышно – притих, как старая крыса, что заснула в норе.
– Значит, ты должен спуститься к нему в двенадцать часов?
– Да, в двенадцать, но, как я уже говорил, когда ты наконец явился, мне показалось, будто прошло сто часов.
– Тони, – начинает мистер Гаппи, скрестив ноги и немного подумав, – ведь он еще не умеет читать, правда?
– Куда там! Читать он никогда не научится. Он может писать все буквы одну за другой и многие узнает – каждую в отдельности, – настолько-то он выучился под моим руководством, но складывать их не может. Одряхлел, смекалки не хватает… да к тому же горький пьяница.
– Тони, – говорит мистер Гаппи, положив ногу на ногу, – каким образом он сумел разобрать в этих письмах фамилию Хоудона, как ты думаешь?
– Ничего он разобрать не может. Но ты же знаешь, у него необыкновенно острые глаза, и он постоянно срисовывает всякие надписи и тому подобное, ничего не понимая в них, только на глаз. Ну, он и срисовал эту фамилию – очевидно, с адреса на письме, – а потом спросил у меня, что это означает.
– Тони, – говорит мистер Гаппи, перекладывая правую ногу на левую, потом левую на правую, – как ты считаешь, оригинал был написан женским почерком или мужским?
– Женским. Держу пари на пятьдесят против одного, что писала дама… косой почерк и хвостик у буквы «н» длинный, нацарапан как попало.
Во время этого разговора мистер Гаппи кусал себе ноготь большого пальца то на правой, то на левой руке и одновременно перекладывал ноги – то правую на левую, то наоборот. Собираясь сделать это снова, он случайно бросает взгляд на свой рукав. Рукав привлекает его внимание. Мистер Гаппи в замешательстве смотрит на него, выпучив глаза.
– Слушай, Тони, что творится в этом доме нынче ночью? Или это сажа в трубе загорелась?
– Сажа загорелась?
– Ну да! – отвечает мистер Гаппи. – Смотри, сколько набралось копоти. Гляди, вот она у меня на рукаве! И на столе тоже! Черт ее возьми, эту гадость, – смахнуть невозможно… мажется, как черный жир какой-то!
Они смотрят друг на друга, потом Тони подходит к двери и прислушивается; поднимается на несколько ступенек, спускается на несколько ступенек. Вернувшись, сообщает, что всюду тишина и спокойствие, и повторяет свои слова, сказанные давеча мистеру Снегсби насчет отбивных котлет, подгоревших в «Солнечном гербе».
– Значит… – начинает мистер Гаппи, все еще глядя с заметным отвращением на свой рукав, когда приятели возобновляют разговор, усевшись друг против друга за стол у камина и вытянув шеи так, что чуть не сталкиваются лбами, – значит, он тогда-то и рассказал тебе, что нашел пачку писем в чемодане своего жильца?
– Именно тогда и рассказал, сэр, – отвечает Тони, с томным видом поправляя свои бакенбарды. – Ну а я тогда же черкнул словечко своему закадычному другу, достопочтенному Уильяму Гаппи, – сообщил ему, что свидание состоится сегодня ночью, и посоветовал не приходить раньше, потому что старый черт хитрец каких мало.
Усвоенный мистером Уивлом легкий оживленный тон светского льва, болтающего в гостиной, сегодня режет ухо ему самому, так что мистер Уивл меняет тон и оставляет бакенбарды в покое, а оглянувшись через плечо, видимо, снова отдается на растерзание охватившим его страхам.
– Вы условились, что ты унесешь письма к себе в комнату, прочитаешь их, разберешь что к чему, а потом перескажешь Круку их содержание. Такой был уговор, Тони, верно? – спрашивает мистер Гаппи, беспокойно покусывая ноготь большого пальца.
– Говори потише. Да. На том мы и порешили.
– Вот что я тебе скажу, Тони…
– Говори тише, – повторяет Тони.
Мистер Гаппи, кивнув своей хитроумной головой, наклоняет ее еще ближе к приятелю и переходит на шепот.
– Вот что я тебе скажу. Первым долгом надо заготовить другую пачку писем, в точности схожую с настоящей, на тот случай, если старик потребует свою, пока та будет у меня в руках, – тогда ты ему и покажешь поддельную.
– Ну а если он заметит, что пачка поддельная? А на это пятьсот шансов против одного – догадается, как только бросит на нее свой пронзительный взгляд – прямо сверло какое-то, – говорит Тони.
– Тогда пойдем напролом. Ведь это не его письма, и никогда они его письмами не были. Ты это разнюхал, и ты передал их мне… своему другу-юристу… для большей сохранности. Если же он будет настаивать, ведь их можно будет вернуть, не правда ли?
– Да-а, – неохотно соглашается мистер Уивл.
– Ну, Тони, какое у тебя выражение лица! – укоризненно говорит его приятель. – Неужели ты сомневаешься в Уильяме Гаппи? Неужели боишься, как бы чего не вышло?
– Я боюсь только того, что знаю, Уильям, не больше, – хмуро отвечает Тони.
– А что ты знаешь? – пристает к нему мистер Гаппи, слегка повышая голос, но приятель снова предупреждает его: «Сказано тебе – говори потише», и он повторяет вопрос совершенно беззвучно, выговаривая слова одними лишь движениями губ: «Что же ты знаешь?»
– Я знаю три вещи. Во-первых, я знаю, что мы тут с тобой шепчемся по секрету, уединившись… словно два заговорщика.
– Ну что ж! – говорит мистер Гаппи. – Лучше нам быть заговорщиками, чем олухами, а поступай мы иначе, мы были бы олухами; ведь иначе нашего дела не обделать. Во-вторых?
– Во-вторых, мне неясно, какая нам в конце концов от этого дела выгода будет?
Мистер Гаппи, устремив взор на портрет леди Дедлок, прибитый над каминной полкой, отвечает ему:
– Тони, прошу тебя, положись на честность своего друга; кроме того, мы все это затеяли с целью помочь твоему другу в отношении тех струн человеческой души, которые… которых сейчас не следует трогать, чтобы не вызвать мучительного трепетанья. Твой друг не дурак!.. Что это?