Холодный дом ( с иллюстрациями)
Очень уж она была догадливая старушка, к тому же, разговаривая со мной, она всегда сидела сложив руки и смотрела на меня до того пристально, что, может быть, это-то меня и раздражало. А может быть, мне не нравилось, что она держится слишком прямо и вся такая подобранная; но нет, вряд ли; это мне как раз нравилось, казалось очень милым и своеобразным. Не могло мне не нравиться и выражение ее лица, очень живого и красивого для пожилой женщины. Не знаю, что было мне неприятно в ней. Точнее – знаю теперь, но тогда думала, что не знаю. Еще точнее… впрочем, это не важно.
По вечерам, когда я поднималась в свою комнату, чтобы лечь спать, она приглашала меня к себе, усаживалась перед камином в огромное кресло и – боже ты мой! – принималась рассказывать мне о Моргане-ап-Керриге, да так многословно, что просто наводила на меня тоску! Иногда она декламировала мне несколько строф из Крамлинуоллинуэра и Мьюлинуиллинуодда (если только я правильно пишу эти названия, что весьма сомнительно) и неизменно загоралась чувствами, которые были выражены в этих произведениях. Я ничего не понимала (она декламировала на уэльском языке) и догадывалась только, что в этих стихах превозносится древнее происхождение Моргана-ап-Керрига.
– Вот видите, мисс Саммерсон, – говорила она мне с важным, торжественным видом, – это и есть – богатство, доставшееся в наследство моему сыну. Куда бы мой сын ни поехал, он может гордиться своим кровным родством с Ап-Керригом. Пусть у него нет денег, у него всегда будет то, что куда лучше денег, – родовитость, милая моя.
Я сомневалась, чтобы в Индии или Китае так уж глубоко уважали Моргана-ап-Керрига, но, конечно, не говорила этого, а соглашалась, что иметь столь великих предков очень важно.
– Очень важно, милая моя, – подчеркивала миссис Вудкорт. – Конечно, тут есть свои минусы; так, например, это сужает выбор невесты для моего сына, но когда вступают в брак члены королевской семьи, выбор невест для них ограничен примерно так же.
И она слегка похлопывала меня по плечу и разглаживала мое платье, видимо желая показать, что, хотя нас и разделяет огромное расстояние, она все-таки хорошего мнения обо мне.
– Покойный мистер Вудкорт, милая моя, – говорила она не без волнения, ибо, несмотря на ее древнюю родословную, сердце у нее было любящее, – происходил из знатного шотландского рода Мак-Куртов из Мак-Курта. Он служил королю и отечеству – был офицером Королевского полка шотландских горцев и пал на поле брани. Мой сын – один из последних представителей двух старинных родов. Даст бог, он восстановит их прежнее положение и соединит их узами брака с другим древним родом.
Тщетно пыталась я переменить тему разговора, а я пыталась, хотя бы из желания услышать что-нибудь новое, и даже, может быть, затем… впрочем, не стоит останавливаться на таких подробностях. Но миссис Вудкорт никогда не позволяла мне поговорить о чем-нибудь другом.
– Милая моя, – обратилась она ко мне как-то вечером, – у вас столько здравого смысла, и вы смотрите на жизнь гораздо более трезво, чем девушки ваших лет; вот почему мне приятно разговаривать с вами о своих семейных делах. Вы не очень близко познакомились с моим сыном, милая моя, но все-таки довольно хорошо его знаете и, надеюсь, помните, правда?
– Да, сударыня. Я его помню.
– Прекрасно. Так вот, милая моя, я считаю, что вы правильно судите о людях, и мне хочется, чтобы вы сказали мне, какого вы мнения о моем сыне.
– Но, миссис Вудкорт, – отозвалась я, – это так трудно.
– Отчего же трудно, милая моя? – возразила она. – По-моему, ничуть.
– Сказать, какого я мнения…
– О столь мало знакомом вам человеке, милая моя? Да, вы правы, это действительно трудно.
Я совсем не то хотела сказать – ведь мистер Вудкорт часто бывал у нас и очень подружился с опекуном. Так я и сказала, добавив, что мистер Вудкорт прекрасно знает свое дело, как считали мы все… а к мисс Флайт он относился с такой добротой и мягкостью, что это было выше всяких похвал.
– Вы отдаете ему должное! – сказала миссис Вудкорт, пожимая мне руку. – Вы правильно его оцениваете. Аллен славный малый, и работает он безупречно. Это я всегда говорю, хоть он и мой сын. И все-таки, моя прелесть, я вижу, что и у него есть недостатки.
– У кого их нет? – заметила я.
– Конечно! Но свои недостатки он может и должен исправить, – проговорила догадливая старушка, покачивая головой с догадливым видом. – Я так привязана к вам, милая моя, что могу вам довериться как третьему совершенно беспристрастному лицу: мой сын – воплощенное легкомыслие.
Я сказала, что, судя по его репутации, вряд ли можно допустить, что он не любит своей профессии и работает недобросовестно.
– И тут вы правы, милая моя, – согласилась старушка, – но я говорю не о его профессии, заметьте себе.
– Вот как! – проговорила я.
– Да, – отозвалась она. – Я, милая моя, говорю о его поведении в обществе. Он любит слегка поухаживать за молодыми девицами, всегда любил – с восемнадцати лет. Но, милая моя, он ни к одной из них никогда не питал истинного чувства и не имел никаких серьезных намерений; ухаживал просто так – из вежливости и любезности, считая, что в этом ничего дурного нет. А все-таки это, знаете ли, нехорошо; ведь правда?
– Конечно, – сказал я, потому что старушка, по-видимому, ждала утвердительного ответа.
– И это, милая моя, знаете ли, может подать повод к необоснованным надеждам.
Я сказала, что, вероятно, может.
– Поэтому я не раз говорила ему, что он обязан вести себя поосторожнее и ради самого себя и ради других. А у него один ответ: «Матушка, я буду вести себя осторожнее; но кому же и знать меня, как не вам, а вы знаете, что в подобных случаях у меня нет никаких дурных намерений… Короче говоря – вообще никаких намерений!» И все это очень верно, милая моя, но это не оправдание. Так ли, этак ли, но раз уж он теперь уехал за тридевять земель и бог знает как долго пробудет в чужих краях, где ему представятся всякие блестящие возможности и удастся завести знакомства, значит можно считать, что с прошлым покончено. Ну а вы, милая моя, – сказала вдруг старушка, расплываясь в улыбке и кивая головой, – что вы скажете о себе, моя прелесть?
– О себе, миссис Вудкорт?
– Нельзя же мне быть такой эгоистичной – вечно болтать о сыне, который уехал искать свою долю и найти себе жену… вот я и спрашиваю: вы-то сами, когда же вы собираетесь искать свою долю и найти себе мужа, мисс Саммерсон? Э, смотрите-ка! Вот вы и покраснели!
Вряд ли я покраснела – во всяком случае, если и покраснела, то это не имеет никакого значения, – но я сказала, что моя теперешняя доля вполне удовлетворяет меня и я вовсе не хочу ее менять.
– Хотите, я скажу, что́ именно я всегда думаю о вас и о той доле, которая вас ждет, прелесть моя? – спросила миссис Вудкорт.
– Пожалуйста, если вы считаете себя хорошим пророком, – ответила я.
– Так вот: вы выйдете замуж за человека очень богатого и очень достойного, гораздо старше вас – лет этак на двадцать пять. И будете прекрасной женой, глубоко любимой и очень счастливой.
– Что ж, это действительно счастливая доля, – промолвила я. – Но почему она должна быть моей?
– Милая моя, – ответила она, – это к вам так подходит – ведь вы такая деловитая, такая аккуратная, и у вас такое своеобразное положение, что это самое для вас подходящее; и это сбудется. И никто, прелесть моя, не поздравит вас с таким замужеством искреннее, чем я.
От этого разговора у меня остался какой-то неприятный осадок; как ни странно, но, кажется, так оно и было. Наверное, так. В ту ночь я заснула не сразу, и мне было очень не по себе. Я так стыдилась своей глупости, что мне не хотелось сознаться в ней даже Аде; но тем больше мне было не по себе. Все, что угодно, я отдала бы за то, чтобы эта умная старушка была менее откровенной со мною, но я никак не могла избежать ее откровенности. Поэтому я то и дело меняла свое мнение о миссис Вудкорт. То я думала, что она любит фантазировать, то – что она воплощение правдивости. Иной раз подозревала, что она очень хитрая, но в ту же секунду уверяла себя, что ее честное уэльское сердце совершенно невинно и простодушно. Впрочем, какое это имеет значение для меня, думала я, и почему это все-таки имеет значение? Почему бы мне, когда я перед сном поднимаюсь к себе, забрав корзиночку с ключами, самой не зайти к старушке, не посидеть с нею перед камином, не поболтать немножко о том, что интересует ее, – ведь я же умею так говорить с любым другим человеком, – и почему не могу я не огорчаться теми безобидными пустяками, о которых она рассказывает мне? Если меня влечет к ней, – думала я, – а меня, конечно, влечет, так как мне очень хочется ей понравиться и я рада, что нравлюсь ей, – почему же я с душевной болью, с отчаянием вдумываюсь в каждое слово, которое она произносит, и все вновь и вновь взвешиваю его на двадцати весах? Почему меня так тревожит, что она живет у нас в доме и каждый вечер разговаривает со мной по душам, если я чувствую, что для меня лучше и спокойнее, чтобы она жила у нас, а не где-нибудь в другом месте? Все это были недоумения и противоречия, в которых я не могла разобраться. То есть, может быть, и могла бы, но… впрочем, я вскоре расскажу и об этом, а сейчас это не к месту.