Мастера детектива. Выпуск 12
– Мы ими займемся, – сказал капитан Уайз. Взгляд его потеплел. – Ты хорошо поработал, Клэнси. Но ты бы мог быть со мной более откровенным…
Док Фримен поспешно вмешался:
– Я постараюсь побыстрее передать вам результаты вскрытия, и вы сможете подшить их к рапорту, Сэм.
Все четверо посмотрели на худощавого лейтенанта и затем один за другим вышли из кабинета. Клэнси удобно устроился в своем кресле и уставился на рапорты Стэнтона и Капроски, на конверт с телетайпными сообщениями от сержанта Мартина и на начатый им собственный рапорт. Он вздохнул и, подавшись вперед, сдвинул все бумаги и сложил их в стопку перед собой. Свободную руку он запустил в карман и стал искать там сигареты, достал одну, закурил и повернулся, чтобы выбросить спичку в окно. И замер.
Белья не было. Бельевые веревки понуро свисали в окнах жилого дома напротив. Он вытаращил глаза. Неужели такое возможно? Неужели именно по понедельникам ему бывает это чудесное видение – пустые бельевые веревки? По понедельникам?
Только на 52–м участке, подумал он с усмешкой и, повернувшись к столу, разложил перед собой бумаги и взял ручку. Да, только на 52–м участке…
Шарль Эксбрайя
Позор семьи
Фернанделю — в память о наших встречах.
Главные действующие лица
Элуа Маспи
Селестина Маспи — его жена
Бруно Маспи — их сын
Перрин Адоль
Дьедоннэ Адоль — ее муж
Пэмпренетта — их дочь
Пишранд — старший инспектор полиции
Ратьер — инспектор
Тони Салисето — главарь банды
Антуан Бастелика, Луи Боканьяно — его подручные
Глава I
Они шли, взявшись за руки и не говоря ни слова. Майское солнце играло на покрытых барашками пены волнах моря, и, казалось, сам воздух источает сияние. Молодому человеку исполнилось двадцать два года, девушке — семнадцать. В таком возрасте всегда воображаешь, будто жизнь готовит тебе одни несравненные радости. Они любили друг друга с тех пор как себя помнили, и уже тогда не сомневались, что у него не будет иной жены, а у нее — супруга.
Молодой человек только что вернулся из армии, девушка — закончила школу. Впрочем, на уроках она в основном писала письма возлюбленному, хотя пылкие чувства облекались не в самую блестящую форму. Но только дураки считают, будто орфография имеет какое бы то ни было отношение к любви. Медленным шагом они гуляли по Фаро, и сад казался им настоящим преддверием рая. Девушка смотрела на парня с восхищением, он на нее — с нежностью, и оба думали, что впереди у них целая вечность. Проходившая мимо старуха с улыбкой посмотрела на влюбленных. Они чуть снисходительно улыбнулись в ответ, не понимая, как это можно постареть.
Молодые люди сели на скамейку на самом краю высокого уступа над морем. Все это было им с детства знакомо, но от красоты пейзажа захватывало дух, и оба едва осмеливались дышать. Девушка склонила голову на плечо возлюбленного, он обнял ее за плечи, и та замурлыкала, как счастливый котенок, потом вдруг отстранилась, вытащила из–за корсажа ладанку и благоговейно поцеловала.
— Что это с тобой, Пэмпренетта? — ласково спросил парень.
— Я благодарю добрую Богоматерь за то, что она дала мне такое счастье!
— Так ты веришь в Богоматерь, в ад, чистилище и рай?
Девушка слегка отстранилась и посмотрела ему в лицо.
— Неужто в полку ты так изменился, Бруно? Ты больше не любишь нашу добрую Святую Деву? Если да, то лучше не говори, а то мне будет слишком больно!
Бруно поцеловал Пэмпренетту, ибо ему всегда хотелось ее целовать, даже когда девичья логика ставила его в тупик.
— Конечно, люблю, моя Пэмпренетта, по–прежнему люблю нашу добрую покровительницу и не далее как вчера ходил в собор Нотр–Дам де–ла–Гард ставить свечку, чтобы мой отец дал согласие на наш брак, да и твой не возражал.
У девушки отлегло от сердца.
— Ах, как хорошо! — воскликнула она. — А то я уж было испугалась…
Парень снова обнял возлюбленную.
— Но, дорогая моя, раз ты любишь Святую Деву, тебе ведь хочется ее радовать?
— Естественно! Что за вопрос?
Он понизил голос:
— Тогда почему ты ее огорчаешь… воровством?
Она вырвалась из его объятий, на сей раз рассердившись по–настоящему.
— Ты назвал меня воровкой?
— Ну а кто же ты еще, моя красавица?
Пэмпренетта возмущенно вскочила.
— Ах, вот как? Я думала, ты привел меня сюда поговорить о любви, а вместо этого оскорбляешь!
Памела Адоль, или, как ее называли близкие, Пэмпренетта, была еще совсем девочкой, а потому расплакалась, словно малое дитя. Бруно Маспи никогда не мог спокойно видеть ее слез. Он взял девушку за руку и, притянув к себе, снова усадил на скамейку.
— Послушай меня, Пэмпренетта… Чем ты занималась с тех пор, как окончила школу?
— Но…
— Тс!.. Ты помогаешь отцу обманывать таможенников и тащишь все, что только можно стянуть на набережной.
— Ага, видишь? Сам же говоришь, я не ворую, а тащу!..
— В тот день, когда тебя схватят полицейские, они наверняка не станут заниматься подобными тонкостями… Или тебе очень хочется в тюрьму?
— Мне? Да ты что, Бруно, с ума сошел? Во–первых, легавые меня никогда не поймают! Они меня даже не видят…
— Зато видит наша добрая Богородица!
— Ну, тогда она не может не заметить, что я никогда ничего не беру у бедных!
Бруно вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Пэмпренетта была так простодушно аморальна, что и сердиться–то на нее он не мог. Парень поцеловал девушку.
— Так ты меня все–таки любишь? — шепнула она.
— Ну как же я могу тебя разлюбить, если люблю так давно?
Ничего другого Пэмпренетте и не требовалось. Уже забыв о причине недавней размолвки, она крепче прижалась к любимому.
— Расскажи мне, как мы будем жить, когда поженимся? — выдохнула она.
— Ну…
— Нет, сначала опиши мне день нашей свадьбы…
— Мы поженимся на Святого Жана… но для этого тебе ведь придется исповедаться?
— Ну и что? Представь себе, я трижды в год хожу на исповедь! А как же иначе?
Бруно подумал, что, если Пэмпренетта говорит правду (а она явно не обманывала — просто наверняка не считала грехом то, что принято называть таковым), отцу–исповеднику приходится слушать престранные вещи. Не догадываясь, о чем думает ее возлюбленный, девушка с жаром продолжала:
— Папа подарит мне чудесное свадебное платье, которое он привез из Италии, а мама обещала дать свое жемчужное ожерелье, знаешь, то самое…
— …которое украли пятнадцать лет назад в Каннах, а Доминик Фонтан по кличке Богач продал твоему отцу?
— Да, именно! С ума сойти, какая у тебя память!
— Боюсь, как бы полиция тоже о нем не вспомнила…
— Полиция? А ей–то какое дело? Папа заплатил за ожерелье, разве нет? И что за мысли тебе иногда приходят в голову, Бруно!
Парень лишь улыбнулся.
— И тем не менее… Сдается мне, у нас на свадьбе будет немало полицейских…
Пэмпренетта тут же ощетинилась.
— Легавые на нашей свадьбе? Да кто же это их позовет?
— Легавых, как ты их называешь, Пэмпренетта, никогда не приглашают, они приходят сами… Пойми, если все друзья наших родителей явятся на свадьбу, это будет самое крупное собрание всех багаленти [91] побережья за последние тридцать лет! И можешь не сомневаться, полиция не упустит такого случая взглянуть, как поживают ее… подопечные и освежить в памяти кое–какие лица… А потому даю тебе добрый совет: спрячь свое ожерелье и носи его только дома, хорошенько закрыв дверь. Иначе ты рискуешь провести медовый месяц в Бомэтт [92]…
— Это несправедливо…
— А по–твоему, та, у кого укради тогда ожерелье в Каннах, сочла это справедливым?
Довод, очевидно, смутил Пэмпренетту, и она слегка замялась.