Мастера детектива. Выпуск 12

Тем не менее шок оказался настолько сильным, что все неожиданно помирились. Перрин дала клятву, что не станет мешать счастью дочери и уж как–нибудь постарается полюбить внуков, воспитанных в уважении к законам. Звонок в дверь оборвал грозившие затянуться до бесконечности излияния.
Это пришел Бруно.
Немного поколебавшись, Пэмпренетта повисла на шее у молодого человека, а мадам Адоль стоило неимоверных усилий не накинуться на полицейского, которого она уже считала похитителем ее дочки. И все же в глубине души Перрин невольно признавала, что Бруно намного лучше Ипполита. Как только Пэмпренетта позволила возлюбленному немного перевести дух, к нему в свою очередь подошла мадам Адоль.
— Бруно, я бы предпочла иметь другого зятя, но, раз Пэмпренетта настаивает, ладно уж, женитесь!
И, дабы увенчать всеобщее примирение, Перрин крепко расцеловала в обе щеки сына Элуа Маспи, а Дьедоннэ тряс ему руки, уверяя, что готов считать парня родным сыном и постарается стать для него лучшим из отцов. Перрин подумала, что ее супруг изрядно перебарщивает. Что до Бруно, то он ужасно смутился, чувствуя, что с его стороны все это почти жульничество. Да, конечно, он мечтал жениться на Пэмпренетте, но в первую очередь следовало покончить с делами. Девушка, еще не оправившаяся от недавних волнений, первой поняла, что ее возлюбленный чем–то озабочен. И на глазах у нее сразу выступили слезы.
— Я вижу, ты не очень–то рад… — дрожащим голосом проговорила она.
— Еще бы — нет! Но…
— Так в чем дело?
— Я ведь полицейский.
— Ну и что? Мы все в курсе.
— И я пришел сюда по заданию начальства.
— По заданию?
— Да, я должен допросить твоего отца…
— Насчет чего?
— Насчет убийства итальянца, которого выловили в Старом Порту…
Дьедоннэ задрожал, побледнев от страха.
— Меня… меня… — заикаясь, лепетал он. — И ты смеешь… ты… Бру… но! О Господи! И я до… должен… выслушивать такое?
Тут он заметил, что все еще держит Маспи за руку, и тут же отшатнулся, словно обжег пальцы.
— А я–то воображал, что ты пришел сюда как друг, как сын, — с грустью заметил Адоль.
Пэмпренетта, с ужасом глядя на полицейского, медленно пятилась к лестнице, ведущей на второй этаж.
— Ты обманул меня, Бруно… обманул меня…
— Да нет же! Клянусь, я действительно люблю тебя! И только… тебя! И мы с тобой обязательно поженимся!.. Не моя же вина, что у твоих родителей такая отличная от моей… профессия!
— Ты обманул меня! Пришел из–за своей грязной работы! Ты мне отвратителен! Обманщик!
Перрин решила, что сейчас самое время вмешаться в разговор, и с обычным пылом налетела на дочь:
— Вот видишь? Еще немного — и ты выскочила бы замуж за того, кто может стать палачом твоей семьи! Ну и хорош гусь этот твой любимый! Ему отдают тебя в жены (хотя он даже не просил, хам этакий), а он, видите ли, не нашел ничего лучшего, чем обозвать твоего отца убийцей!
— Позвольте! — возмутился Маспи. — Я ничего подобного никогда не говорил!
Но мадам Адоль, не обращая на него внимания, разговаривала только с дочерью:
— Слыхала? А теперь еще меня назвал лгуньей!
Она повернулась к Бруно.
— Не много ли ты о себе возомнил? По–твоему, моя дочь без тебя не выйдет замуж? Вышвырни его вон, Дьедоинэ!
Приказ, очевидно, не доставил особой радости месье Адолю.
— Может, ты сам уйдешь отсюда, Бруно? — робко спросил он.
— Нет.
— Вот как? Перрин, он отказывается…
Как будто не замечая родителей девушки, Маспи подошел к Пэмпренетте.
— Прошу тебя, моя Пэмпренетта… ты ведь знаешь, как я тебя люблю?
— Нет, ты меня не любишь… ты любишь только свою работу… Ты легавый, просто легавый! Уходи! Я тебя ненавижу!
Повернувшись на каблуках, девушка вмиг взлетела по лестнице и заперлась у себя в комнате на ключ. Перрин с трагическим видом повернулась к Бруно.
— А вдруг она себя убьет? Негодяй! Соблазнитель! Обманщик! Убийца!
— Если она это сделает, я тоже покончу с собой! — поклялся парень, очевидно, проникшись атмосферой дома.
— Не успеешь! Я придушу тебя своими руками!
И, сделав это решительное заявление, мадам Адоль бросилась вслед за дочерью с твердым намерением не допустить никаких эксцессов.
 
— Ну и натворил же ты дел! — бросил Дьедоннэ, как только его жена исчезла из виду.
— Но почему она не хочет понять, что я должен выполнять свои обязанности?
— Матерь Божья! Да поставь же ты себя на ее место! Девочка ждет, что ты сейчас наговоришь ей кучу всяких нежностей, а вместо этого ты заявляешь, будто я убийца!
— Да неправда это! Я всего–навсего сказал, что хочу потолковать с вами насчет убитого итальянца!
— Но, малыш, если ты вообразил, будто я способен зарезать ближнего, что ты можешь надеяться от меня услышать?
— Например, как он добрался сюда из Генуи.
— А почему я должен это знать?
— Потому что парня переправили контрабандой.
— Ну да, а стоит в Марселе произнести это слово, как все тут же вспоминают о Дьедоннэ Адоле, верно?
— Вот именно.
— Так вот, малыш, могу сказать тебе только одно: очень возможно, что твой макарони приплыл сюда на какой–нибудь из моих лодок, но ты, я думаю, и сам догадаешься, что те, кто его перевез, хвастаться не стали? Не исключено, что ребятам вздумалось подработать, потихоньку переправив к нам генуэзца… Кто ж тут может помешать? Но все они прекрасно знают, что, коли я выясню, чья это работа, живо выгоню вон, а потому никто и слова не скажет! Так что даже не стоит тратить время на расспросы…
— И все–таки попытайтесь, Дьедоннэ… Вы мне оказали бы громадную услугу, потому как, если генуэзец говорил кому–то из ваших людей, что хочет встретиться с Салисето, мы могли бы навсегда избавиться от Корсиканца. По–моему, все только вздохнули бы с облегчением, разве нет?
— Да, разумеется…
Пока Бруно, повесив нос, возвращался в кабинет комиссара Мурато, Перрин тщетно урезонивала дочь. Но Пэмпренетта, лежа ничком на кровати, продолжала отчаянно рыдать.
— Да ну же, девочка, прекрати! Не стоит он твоих слез!
— Я хочу умереть!
— А я тебе запрещаю!
— Мне все равно! Я наложу на себя руки!
— Только попробуй — и я тебя так отшлепаю, что целый год не сможешь ходить!
— В таком случае, я выйду за Ипполита!
Как только Бруно переступил порог участка, Пишранд схватил его за руку.
— Поехали, малый! Сейчас мы загребем Бастелику!
— А что, есть новости?
— Сторож пришел в себя… Он не так пострадал, как сперва подумали. И вообще, старики — крепкий народ.
— Ты знаешь, где прячется Бастелика?
— Ратьер не спускает с него глаз. Он только что позвонил мне и сказал, что наш бандит играет в карты в «Летающей скорпене».
Полицейские так стремительно вошли в бистро, что никто не успел предупредить Антуана, поглощенного партией в покер. При виде инспекторов парень побледнел. А Пишранд не дал ему времени опомниться.
— Ну вот, Бастелика, с тобой покончено. Поехали.
Бандит медленно встал.
— А в чем дело?
— Узнаешь в больнице… Ужасная невезуха, мой мальчик, твоей жертве удалось выкарабкаться…
Антуан попытался хорохориться.
— Я оставляю бабки, скоро мы закончим партию, — бросил он партнерам.
Пишранд усмехнулся.
— Если вам когда–нибудь и доведется всем вместе поиграть в карты, то вы уже совсем состаритесь и, пожалуй, не узнаете друг друга. Так что забирай–ка лучше свои деньги, Антуан, в тюрьме они тебе очень пригодятся.
— Ну, я еще не там.
— Не беспокойся, ждать осталось недолго.
В больнице Бастелику вместе с полицейскими проводили в палату раненого, и тот сразу указал на корсиканца.
— Вот он, подонок! Спросил у меня закурить… сукин сын… При свете спички я его отлично разглядел! И даже заметил на мизинце левой руки кольцо с камнем!
Пишранд взял Антуана за левую руку и показал всем кольцо.
— Ну, будешь раскалываться?
Понимая, что отпираться бесполезно, Бастелика пожал плечами.