Клятва (СИ)

— Это же всё… правда? — голос дрожал, выжившвший то и дело нервно глотал воздух.
— Да, все правда. Повезло, что мы тебя вытащили, — мрачно ответил доктор, перебирая в руках старенькие, запыленные временем очки.
— Мы? — спросил Даня, но тут же одернулся.
«Все передохли из-за него… Даже дядя… А он считал этого мудака своим другом… — нахмурился юнец, но ничего не сказал. — Нужно идти в казармы, там все переварю.»
— В общем, спасибо вам за все… Мне надо идти.
— Стоять, — старичок крепко вцепился в плечо мальчишке. — Ты уж прости, но пока тебе никуда нельзя.
— Это ещё почему?
— А потому, — врач вздохнул, постепенно разжимая пальцы, — что ты подцепил болячку. Очень скверную болячку.
— Что…
— Не перебивай старших. — спокойно, но с предельной серьезностью ответил врач. — Вирус, хворь, порчу, называй как хочешь. По-хорошему, ты сейчас должен лежать со своими товарищами глубоко под землей. Но, божьим чудом или дьявольским промыслом, ты выжил, заплатив всего лишь глазом.
Даня недоумевал.
— Так вышло, что все полегли и остался ты да Егерь, — продолжил Док. — Тебя забила лихорадка, а потому ему пришлось тащить тебя на себе, до самого пункта. Мало того, он ещё и обеспечил твоё лечение: притащил ворох лекарств, без которых бы ты… — врач провел пальцем по горлу. — А ты жив-здоров. Только вот болен.
Парень еще раз недоверчиво посмотрел на врача, вдохнул неприятный, больничный запах фенола. Поморщился.
В голове шуршали обрывки мыслей, эмоции сменялись одна на другую ежесекундно, а предметы вокруг да и сам Соловьев расплывались и снова обретали черты.
— Ты слишком быстро восстановился, — хмыкнул врач, — но эмоционально нестабилен. Упаси Бог если ты — переносчик. Тогда весь пункт превратится в это нечто, чем стал Чеснок.
— А что с ним?! — Даня вскочил с кровати. Но тут же остыл.
Пролетел ещё час, пока Соловьев объяснял Данилу происходящее. Казалось, что тот, будто потерял дар речи: он лишь молча сверлил глазом врача, отчего Соловьеву становилось не по себе.
Но ситуация и правда была хуже некуда: Рубахин, узнав о ситуации с оборотнем за воротами, приказал избавиться от парнишки. Это жёсткое решение было совершенно оправдано: держать зараженного неизвестной инфекцией солдата внутри пункта было слишком рискованно и опасно. Поэтому, Егерь последние несколько дней только и делал, что пытался отговорить Генерала.
— Я все понимаю, но это мой пацан. — сквозь зубы говорил кавказец… — Не надо крови, он и так с того света вернулся божьим чудом вернулся.
— Егерь, — совершенно спокойным, лишенным любой эмоции голосом отвечал Рубахин. — он заражен хворью. Уже мог заразить нашего врача. Мог заразить тебя. Нельзя дать этой заразе ходу, иначе весь пункт загнется.
С очередной сигареты слетал пепел, постепенно рассыпаясь по пепельнице.
— К тому же, Егерь, ты сам его чуть не прикончил. Противоречишь сам себе.
— Тогда я выстрелил, потому что подумал, что парень обезумел. — парировал перевозчик, облокачиваясь на треснувшую по всем швам стену. — Но, как оказалось, ему удалось сохранить рассудок.
— Этого мы точно не знаем.
На секунду все затихло. Только ветер выл за окном, поднимая поблекшие медные листья то вверх, то опуская вниз, то лихо закручивая их кольцом, — он гнал их в бесконечную даль. Растеряв большую часть по пути, он снова и снова неряшливо собирал их, пытаясь куда-то унести, лишь бы не оставлять гнить здесь… Лишь бы унести отсюда.
Егерь дрогнул. Совсем незаметно. Внутри что-то щелкнуло: окончательно перемкнуло старую проводку.
Этот ветер. Было в нем что-то настолько знакомое, настолько близкое, что вдруг вернулось давно забытое чувство. Впервые, глаза перевозчика блеснули. Сверкнула искра.
А затем подступил и страх, заставивший руки старого ветерана невольно дрожать. Вернулись чувства. Но, проглотив эмоции, Егерь ответил:
— А что, если мы уйдем отсюда? Я заберу мальчишку с собой и больше не вернусь сюда.
Рубахин приподнял брови.
— Что же ты в него так вцепился… Впрочем, неважно. Если ты так решил пожертвовать своим положением, ради инвалида, то ступай. — Генерал встал из-за стола и подошел к Егерю. Последний раз он посмотрел перевозчику в глаза и впервые он там увидел… Жизнь. Впервые за столько лет в бледно-голубых глазах кавказца пылала искра надежды.
 
— Прощай, Егерь. — он крепко пожал кавказцу руку. — У вас два дня.
Воздух, пропитанный гарью, копотью, смолой да запахом угля неприятно щекотал нос. Кавказец шел, почти не вглядываясь в дорогу. Он словно оглох и ослеп.
Нахлынули воспоминания. Воспоминания, которые Егерь припрятал далеко в сознании, запрятал в сундук и крепко-накрепко запечатал. Но этот ветер… Ветер, вздымающий с земли листья, все изменил. Печати спали.
Старая, пыльная и морщинистая земля, впитала в себя скупую мужскую слезу. Багровел закат, сгущая алые краски над перевозчиком. Тихо шуршал ветер.
  
Глава XI. Гнев
 
1
По горбатой дороге, подскакивая на частых кочках, огибая глубокие ямы, в которых чернела дождевая вода, тихо катился КРАЗ. Солнце ещё не успело выглянуть из-за волнистых горбов гор, но лучи его уже пробивали свинцовую завесу из туч, оставляя на темном небосводе яркие, пылающие огнем раны.
Впервые за последние несколько дней установилась тихая, спокойная погода и только ветер пугливо покачивал редкие ветки деревьев. Кругом и вовсе было пусто: только грязь да пепел.
Егерь был уже далеко от пункта.
В кабине машины стояла могильная тишина. Егерь старался смотреть только на дорогу, но нет-нет да поглядывал то на Зевса, что пристроился между двух сидений и мирно спал, то на Даню, перебирающего в руках старый блокнот, исчерченный записями.
Перевозчик было потянулся за сигаретами, но, вспомнил, что вчера выкурил последние.
— Даня, есть сигареты? — отстраненно спросил Егерь.
Пацан еще с секунду помял блокнот в руках и, спрятав его под плащ, нехотя нырнул руками в карманы. Нащупав пачку заветных успокоительных, вытащенных из тайника Хриплого, он почти достал их, как вдруг пресек себя резким движением.
— Нету, — еле выдавив из себя, отвечал парень.
Кавказец махнул рукой:
— Ну и хрен с ними…
Пацан продолжил шерстить в записях, коими изобиловал блокнот незнакомца из деревни. Почерк был ужасен: маленькие, несуразные буквы смещали друг друга, то вздымаясь вверх, то сползая вниз. Несмотря на это, юноше удалось много чего разобрать. Большинство записей являлись отрывками из каких-то речей: они были аккуратно записаны, с датой, но без года; сам текст был озаглавлен и рядом с ним стояла римская цифра. Самая первая заметка датирована ноябрем, а значит, дневнику по меньшей мере год. Её содержание была явно было порождением чьей-то больной фантазии:
«Слово Якове»
I
«И пришло мне озарение, и пришло мне слово, и открылся мне путь! О, да снизойди до земных пустот да озари своим пламенем гнилую земь нашу, истреби отродьев сатанистских! Пусть грешники узрят пламя! Пламя, что сожжет, и пламя, что превратит все в пепел! А на костях грешников да взрастет новый и чистый мир! Да взрастит Он новые души, преданных Единому Ему! Ты — панацея! Ты — дух Новейшего Завета! О, снизойди и покори нас!»
Дальше буквы размывались, перетекая в непонятные символы, а перевернув страницу, Даня увидел десятки мелких, но дотошно проработанных рисунков: кресты, пентаграммы, непонятные линии, кусочки текста, видимо, на латинском… Посередине же, мрачно взирая, стоял бородатый мужчина, нарисованный какой-то красной, уже потемневшей краской. Линии его тела были неровными и кривыми, а отвратительное и страшное лицо внушало страх: несколько уродливых, горбатых шрамов расползлись по всей физиономии, густая, черная борода почти доставала до широкой груди. Но самым мерзким были глаза старика: один, судя по рисунку, поблек, но вот второй… На его месте растянулась паучья сеть, сплетенная будто человеческой плотью, из отверстий которой виднелись черные точки, похожие на мелких комаров или мух.