Отдельный 31-й пехотный (СИ)
— Вот видите, Роман, как вредно витать в облаках и не обращать внимания на окружающих. — вставляет Игорь: — вы мой друг все пропустили!
— Ничего я не пропустил. Такой человек как он — достоин быть моим кумиром! Говорят от него отлетают снаряды из пушек!
— Ну да, а Танечка сказала, что он архидемона изнасиловал, — скептически замечает Борис, складывая руки на груди: — дважды.
— Какие интересные истории — говорю я: — а что еще говорят?
Глава 22
— Боже мой, до чего это все утомительно… — говорит Ай Гуль, сладко потягиваясь и зевая. Зевнув, она даже рта не прикрыла, а все потому, что мы — уже дома. В гостиной у моей кузины, если точнее. Она переоделась в шелковый халатик, на халате нежного, персикового цвета — алые цветы и зелено-синие стебли с листьями, в нем она выглядит на удивление по-домашнему. Она сидит на небольшой софе, положив на небольшую оттоманку свои босые ножки и с удовольствием шевеля пальчиками — утомились в бальных туфлях, не иначе.
Я тоже утомился, вместе с пальчиками своей кузины, мы писали, мы писали, наши пальчики устали. Правда мы не писали, но мы говорили, мы улыбались, даже немного танцевали (как и ожидалось, гвардии лейтенант танцевал с грацией, достойной хромого медведя), мы знакомились, здоровались, желали приятного вечера, выражали восхищение, уверяли что всех помним и обязательно заедем в гости и будем присутствовать, говорили комплименты и целовали ручки. Скользили, так сказать, по поверхности светской жизни большого города.
И сейчас я сижу в гостиной своей кузины и отчаянно борюсь со стремлением зевнуть вслед за ней.
— Ты бы переоделся тоже — замечает она: — у меня халат есть парный. Хочешь, скажу, чтобы принесли?
— Да нет, пожалуй. А то я совсем расслаблюсь и усну прямо тут. Достаточно того, что я в тапочках и в рубашке. Да и пуговицы сверху я расстегнул. — отвечаю я. На самом деле шелковый халат вместо штанов и рубашки сейчас бы мне пригодился, но… уж слишком домашняя обстановка будет, и так Ай Гуль мне тут демонстрирует гораздо больше, чем положено, потому, что она меня за мужчину не считает, я ей родной человек, она ко мне всегда так относилась. Да вот только это с ее стороны так, а с моей… я ее вижу в первый раз в жизни, детские годы вместе не помню, для меня она — молодая, красивая и невероятно соблазнительная девушка, которая прямо сейчас облачена только в легкий шелковый халатик. А ханьский шелк ни черта не скрывает все ее изгибы и выпуклости, ханьский шелк ясно дает понять, что под халатиком нет ничего, кроме тела Ледяной Княжны. Нельзя на нее так пялится, а то поймет в чем дело. А уж если я халат надену, то реакцию тела и вовсе не скрыть. Черт.
— А и заснешь — ничего страшного, — кивает она головой, сдерживая зевоту: — тебя пледом накроют. Ты же у меня дома. Значит — у себя дома. Все, что тут есть — твое… — она поводит плечом и халат спадает с него, открывая упругости и изгибы молодого тела. Я сглатываю. Срочно подумать о чем-то другом! Или о ком-то, я в конце концов женатый человек!
— Не знаешь, куда Мария Сергеевна с сестрой запропастились? — спрашиваю я у нее: — в комнатах их нет.
— Мария Сергеевна вместе с Валей в монастырь поехали, маменьку свою проведать. — отвечает Ай Гуль и трет рукой покрасневшие глаза: — она велела передать что ей очень жаль, что вынуждена отлучится, но уверена, что ты ее поймешь. А твои плоскодонки на месте, говорят тренировались целый день во дворе. Мелочь весь день в библиотеке провела, она у тебя ученая, а по виду и не скажешь… скажи, а сегодня ночью снова она к тебе придет? Или у вас там очередь установлена?
— Нет никакой очереди, какая тут очередь может быть. Хм, я не ханжа, но… а ты как к такому относишься? В смысле, ты у нас приличная молодая девушка, а я тут…
— Что⁈ — Ай Гуль распахивает глаза и кажется — окончательно просыпается, откидывает голову назад и звонко хохочет: — Ахаха! Fabuleux! Нет, правда, просто прекрасно!
— Гуля?
— Ты меня рассмешил, Володя, — она утирает слезы, выступившие из уголков глаз: — я и приличная молодая девушка? Ты, видимо, газет утренних не читаешь! Маменька меня поедом ест, чтобы я повода газетчикам не давала. Вот завтра с утра принесут газеты, ты почитай. Там у них и рублика есть специальная, «что начудила эта Ледяная Стерва».
— Серьезно?
— Не совсем так, но содержание обычно такое. Это если в «Столичном Вестнике», у них в редакции сплошь народники и карбонарии собрались. В «Новостях» — там полегче, они в основном про политику. А вот «Светская Жизнь» наполовину из сплетен состоит и там завтра такое понапишут! — она аж зажмуривается от удовольствия: — я тебе говорю, маменька мне голову оторвет! Придется на пару деньков из столицы уехать, слава богу что меня в губернию вызывают, говорят Прорыв у села какого-то… а пока я там буду — маменька, глядишь и остынет. А мы потом твою Мещерскую возьмем и в гости к ним поедем, там уж она переключиться на твои difficultés de la vie… ой, все, я устала, с ног долой. Пойду-ка я баиньки… — она встает с софы и сладко потягивается, халат при этом движении опасно натягивается везде, где можно натянуться и распахивается везде, где можно распахнуться. Я отвожу взгляд в сторону и чувствую, что краснею. Вот серьезно? Я — и краснею? Гвардии лейтенант Уваров, чье имя вообще синоним слова «этот бесстыжий» — и краснеет? А с другой стороны — она же моя сестра! Пусть двоюродная, но все же! И испытывать такие чувства к ней — неправильно. Совершенно неправильно.
— Ничего не вспомнил? — участливый голос Ай Гуль совсем рядом. Она подошла ближе.
— Увы. — качаю головой я: — пока ничего. Но я рад, что свое детство провел с тобой. Что мы вместе играли и бегали по курятникам и сеновалам и играли с крестьянскими детьми.
— Что же… не торопись. Нужно больше времени. Ты обязательно вспомнишь. — она наклоняется и меня обдает цветочным ароматом, сладковатым запахом, в котором охота утонуть и не возвращаться. Что-то мягкое и влажное касается моего лба. Поцелуй. Тот самый целомудренный поцелуй в лоб от родственницы. Мамы, тети, сестры.
— Спокойной ночи, Володенька. Завтра поговорим… — говорит она, выпрямляясь. Потягивается и уходит, на прощанье взмахнув рукой. Что же… и мне тоже пора спать.
В своей спальне я застаю девушку, которая сидит на моей кровати и читает книгу. При моем появлении она не поворачивается, только едва шевелит ухом.
— Явился, — говорит она: — что-то долго ты на этом светском приеме был. Мне нужны деньги.
— Какие деньги? — спрашиваю я, присаживаясь на край кровати и расстегивая рубашку: — ты о чем это?
— Не надо дурака валять, Уваров. Деньги за мою голову. Я тебе голову отдала? Отдала. Ты ее в канцелярию Императора сдал? Сдал. Где деньги?
— Зачем лисице деньги? — искренне удивляюсь я: — ты же сама говорила, что тебе от нас, обезьян ничего не надо и что ты умнее нас всех вместе взятых и являешься самодостаточной и совершенной.
— Ты мне зубы не заговаривай, Уваров, — поворачивает голову девушка и ее глаза вспыхивают алым огнем: — ты мне тут не умничай. У нас очень простой договор, Уваров, пока ты закрываешь мои потребности в мужской инь, кормишь, поишь, развлекаешь и не даешь соскучится — я оставляю твоих подружек и всех остальных человеческих самок в покое. Ни одной шкуры за десять дней не сняла! А что в ответ? Деньги где?
— Какие деньги⁈ Мы же договорились — я тебе мужскую инь в «размерах и объемах, удовлетворяющих потребности», а ты людей прекращаешь жрать и все! — искренне удивляюсь я.
— Чтобы я людей жрать прекратила — да! Но я же могу соскучится! Мне вот скучно! Совсем!
— Тут же библиотека есть. Отличная библиотека, ты сама говорила! И вазы, фарфор ханьский, и чай! Все есть! Ты же сотни лет в пещере с одними и теми же книжками да парой ваз с чайником сидела и ничего!
— Дубина ты Уваров! А еще Неуязвимый Отшельник! Мне нужно одну вещь прикупить. Вот! — девушка протягивает мне какой-то журнал и тычет в картинку. Я изучаю картинку и впадаю в ступор.