Хор мальчиков
«Как бы предок не потребовал, чтоб я из уважения к Богданычу поступал в геолого-разведочный, — не раз отогнанная, всё-таки проявилась мысль. — Но это глупость, надо же, какая глупость! Как раз его уважение я и потеряю, так легко сдавшись».
В зале было душно, но когда Митя в перерыве вышел в фойе, роль которого играл тупик коридора, то и там оказалось нечем дышать; он направился было к лестнице, как его тронули сзади за локоть.
— Ты всё же пришёл… Спасибо, — сказал ему отец.
— Стечение обстоятельств…
Алексей Дмитриевич был не один, рядом стояла невысокая, ему по плечо, молодая женщина с вызывающе крупными серьгами в ушах; Митя решил — студентка.
— Людмила Родионовна, — представил отец.
Митя едва удержался от вопроса о сестрёнке Арине.
Кто, что она такая, осталось пока неизвестным, потому что Алексей Дмитриевич, довольный, как ехидно подумал Митя, тем, что сбыл её с рук, поспешил удалиться, не объяснив причин и адреса, а лишь выразительно помахав привезённой сыном папкой. Впрочем, оставил он свою спутницу не на одного растерявшегося было мальчика, а дождался, пока к ним не подошёл Богданов. Тот сразу завёл с дамой неспешную беседу (Митя всегда удивлялся тому, как иные умеют легко болтать с незнакомыми женщинами совсем ни о чём), а Людмила Родионовна попыталась разговорить и Митю, но неудачно, начав с частой ошибки взрослых — с расспросов о школьных уроках и оценках, а не о тех простых вещах, которые могли бы занимать подростков; Митя, оценивший это как сюсюканье, отвечал с заметной неохотою.
— Вы, Митя, кажется, оканчиваете школу?
Ему хотелось едко осведомиться, как она угадала, не ясновидящая ли она, а если нет, то откуда знает такие тонкие, скрываемые от мира вещи, и тогда уж не погадает ли ему по руке, однако вместо всего он смиренно пробормотал, что нет, впереди ещё год.
— И прощаетесь с отрочеством…
— Вот уж не беда: как все… гм… отроки, я тороплюсь взрослеть.
— Стоит ли? Это непоправимо.
— Нет, не стоит, — неожиданно согласился Митя, сбив её с мысли.
— Как всем отрокам, — объяснил Богданов, — парню хочется поскорее приобщиться к делу. Неважно к какому, но — в настоящей жизни взрослых. А я, грешен, путаю ему карты: предлагаю многие, самые разные версии. Пусть себе критикует и отвергает.
— И всё-таки, — снова обратилась она к Мите, — наверно, приходится как-то готовиться? Много ль? Не представляю, как это должно происходить теперь.
— Я готовлюсь, — ответил Митя, думая, что годы, когда готовилась она, ушли не так уж далеко. — Я читаю.
— То есть всё-таки знаете, какие книги, по каким дисциплинам…
— Да любые. Романы, повести…
Он не мог бы объяснить вслух, да более того, и сам ещё не догадывался, что и он, и всякий, читая, способен одновременно размышлять вовсе не о том, что видит на странице.
— Смотри, завалишь экзамены, — предупредил Богданов.
«Как бы не накаркал», — мелькнуло в мыслях Мити, человека нисколько не суеверного. Сегодня читатели могут не обращать внимания на эту немую реплику, оттого что уже и всем доподлинно известно: не завалил. Самому же Мите и подавно не полагалось знать такие вещи наперёд и уж тем более — гадать о них с женщиной, которую видел в первый и, очевидно, в последний раз в жизни.
Между тем спустя несколько месяцев они встретились снова.
Было это в выходной день. Алексей Дмитриевич ушёл почитать в библиотеку, а Митя, оказавшись по своим невеликим делам в том же районе, раздумывал на ходу, не вызволить ли его оттуда, чтобы вернуться домой вместе. Он замешкался на углу нужного переулка, так и не решив, свернуть ли, и его сразу затолкали, пришлось даже отступить к стене, и неожиданно среди множества чужих лиц он разглядел одно знакомое — веснушчатое, с прямым носиком, обрамлённое рыжеватыми прядками. Не такая уж яркая, женщина, тем не менее, выделялась из толпы. Мите понадобилось время, чтобы вспомнить: Людмила Родионовна… Поклонившись, он двинулся было своим путём, но она — остановилась.
— А говорят, что Москва — большой город, — сказала она, и Митя подхватил:
— Напрасно мы считаем, будто случайные встречи — редкость. Один наш знакомый — что это я, вы его знаете, это Богданыч — так вот, он утверждает, на спор, что если после работы, в час пик постоять у схода с эскалатора на большой пересадочной станции метро, то за полчаса наверняка удастся встретить не одного, а нескольких знакомых, с которыми не виделись уже годы.
— С вами-то я уж точно ожидала встретиться не на улице.
— Где ж ещё?.. Ая и вовсе не ждал… Тем более что нас познакомили в унылом месте, на унылой сходке…
— На чуждом собрании, — уточнила она, и это было новостью: Митя считал, что она там — своя. — Разве я похожа на доктора наук? Или на академика?
— На профессорскую дочку.
— Да и профессия не позволит. Помните, в прошлый раз мы уже говорили о призвании? О том, что вам грозит скорый выбор: впервые — и на всю жизнь, и посмертно.
— Готов поспорить, что почти каждый потом сожалеет… вспоминает, какие варианты отбросил, и всё думает: вдруг я ошибся? Но выбор-то давно сделан, и никто не позволит изменить.
— Изменять — грех. Никто никому не позволяет, — заметила она, смеясь. — Хотя если без шуток, то это уж — как жизнь повернётся…
— Вот — тема, над которой я не задумывался, — серьёзно сказал мальчик. — Нет, нет, нам на уроках говорили о верности Родине, об измене Родине… И вот неожиданная неверность — в чём может выразиться?
— Видно, вам так ничего и не объяснили толком, иначе вы сейчас, с первого слова, не затрагивали бы высокие материи. Родина?.. То, что одни называют изменой, для других — честное ей служение. Только, знаете, дорогой юноша, — не здесь, не здесь об этом толковать… Вот в следующий раз встретимся в чьём-нибудь доме (нет, не в том), усядемся в кресла, тогда и продолжим, не наспех… О!.. Как же я сразу не сообразила: ведь вы, наверно, в библиотеку шли? Я угадала?
Она заторопилась, и Митя решил: спугнул.
Не поняв, почему им предстоит увидеться ещё раз, он постеснялся переспросить, а скоро и вовсе забыл о будто бы случайно оброненной фразе, но только они и в самом деле встретились, уже не важно, в какой обстановке, а важно, что эта женщина появилась опять с его отцом и что Митя, наконец догадавшись, что к чему, не знал, как себя вести. Сразу подумав о покойной матери, он огорчился не за неё, он уже плохо помнил мать, а — за отца, который не то что должен был бы помнить лучше, а просто — не забыть никогда. Митя только постарался уверить себя, что всякая симпатия есть вещь преходящая, и, когда вечером остался наедине с отцом и уже никак нельзя было бы промолчать, небрежно бросил шутливым тоном, едва пришлось к слову:
— Смотри, пап, не заведи романа.
Алексей Дмитриевич вполне серьёзно и пространно ответил, что почему бы и нет и что, впрочем, уже завёл.
— И ты можешь мне это говорить? — спокойно поинтересовался Митя.
— Будь это пустяковый эпизод — не мог бы.
— Она, папа, кажется, слишком молода.
— Для меня определённо нет. Но ты прав: также определённо я для неё слишком стар.
Подумав, что разница в четверть века должна бы одинаково смущать обе стороны, Митя присмотрелся и к своему месту между ними: мать умерла, когда ему было одиннадцать, и на столько же лет была старше него предполагаемая мачеха. Он едва не сказал отцу: «А не закадрить ли мне какую-нибудь её подружку?»
— Что она умеет делать? — задал он свой обычный, о всяком новом человеке, вопрос.
— Люда — художница.
— Ты что, вращаешься в этих кругах? В богеме? Новость для меня.
Алексей Дмитриевич развёл руками: мир, ответил он, полон случайностей, а потом всё-таки объяснил, словно в оправдание, что это не совсем тот случай, что Людмила Родионовна работает в промышленности.
— Как это? Художница — и… не понимаю… Но картины-то она пишет? — с надеждой спросил Митя, сообразив, что у него появляется шанс впервые в жизни попасть в настоящую мастерскую живописца.