Мальчики Из Бразилии

Таким он был, воплощением здоровья и счастья. А почему бы и нет? Завтра он закрасит еще четыре квад­ратика в схеме, которые составят больше половины пер­вой колонки - восемнадцать. Он посещал все вечеринки и приемы, которые проходили в эти дни, что было есте­ственной реакцией на депрессию и подавленность, кото­рые ему пришлось пережить в ноябре и начале декабря, когда казалось, что этому еврейскому выводку Либерману удастся свести на нет все его усилия. Отдавая долж­ное шампанскому в этом красочном бальном зале, в окружении восхищенных его присутствием арийцев (ес­ли чуть прикрыть глаза, можно представить, что вокруг Берлин тридцатых годов) он не без удивления припом­нил настроение, в котором пребывал два месяца назад. Ну, чистая достоевщина! Прикидывать, планировать, рассчитывать свои действия на тот случай, если Объеди­нение предаст его (что они были уже готовы сделать, он в этом на сомневался). И тут еще этот Либерман чуть не помешал Мундту отправиться во Францию, да и Швиммеру пришлось заметать следы в Англии; но нако­нец, слава Богу, он бросил свои старания и остался дома, придя, без сомнения, к выводу, что его юная американ­ская ищейка что-то напутала. (И еще раз, слава Богу, что они успели добраться до него перед тем, как он прокрутил пленку Либерману). Так что он с легким сердцем пил шампанское и отдавал должное деликатесам как-их-там-называть («Как я рад быть здесь! Благодарю вас!»), пока этот бедняга Либерман, по данным «Нью-Йорк Таймс», скитался по захолустью Америки, что означало, если читать между строк дутой еврейской рекламы, какое-то дешевое лекционное турне. А там к тому же зима! Ах, снега бы, Господи; вдоволь снега!
Поднявшись на возвышение и имея по левую руку от себя Штрупа, он произнес в его честь красноречивый тост - по крайней мере, этот человек оказался не таким уж идиотом, как можно было ожидать - и переключил внимание на пышную блондинку справа от себя. В про­шлом году она была удостоена звания «Мисс Наци», но теперь уже несколько изменилась. На пальце у нее было обручальное кольцо и - его взгляд не мог обмануться - находилась примерно на четвертом месяце беремен­ности. Муж в Рио по делам; и она просто трепещет от восхищения, что ей выпала честь сидеть рядом с таким высокочтимым... Может, в самом деле? Он может позво­лить себе задержаться и вылететь с рассветом.
Танцуя с беременной «Мисс Наци» и постепенно опу­ская руку все ниже на ее в самом деле восхитительные ягодицы, он увидел среди танцующих рядом с собой Фарнбаха, который сказал:
- Добрый вечер! Как поживаете? Мы услышали, что вы тоже будете и решили обязательно добраться сюда. Могу ли я представить вам свою жену Ильзу? Радость моя, это герр доктор Менгеле.
Продолжая переминаться на месте, он напряженно улыбался, понимая, что слишком много выпил, но Фарнбах не исчезал и не превращался в кого-то иного; он продолжал оставаться Фарнбахом все отчетливее становясь ни кем иным, как Фарнбахом: бритоголовый, с тонкими губами, жадными глазами ощупывающий «Мисс Наци», пока висевшая у него на локте уродливая маленькая женщина продолжала трещать о «чести» и «удовольствии» и о том, что «хотя вы забрали у меня Бруно, я...»
Остановившись, он высвободил руки, обнимавшие блондинку.
Фарнбах весело объяснил ему:
- Мы остановились в «Экссельциоре». Решили устро­ить себе маленький второй медовый месяц.
Уставившись на него, он сказал:
- Вы же должны были быть в Кристианштадте. Вам предстояло убить Оскарссона.
Уродливая женщина захлебнулась на полуслове. Фар­нбах побледнел, глядя на него.
- Предатель! - заорал он. - Свинья!..
Слова были бессильны выразить его чувства; он на­бросился на Фарнбаха и вцепился в его тощую шею; Фарнбах тщетно цеплялся за его руки, пока он, сдавли­вая его кадык, тащил предателя меж танцующими. Гла­за его налились кровью и выкатились из орбит; Фарнбах только хрипел, не в силах выдавить из себя ни слова. Крики женщин, толкотня мужчин: «О, Боже мой!» Фар­нбах наткнулся на стол, дальний край которого поднялся в воздух и сидевшие за ним люди ретировались. Он швырнул Фарнбаха на пол, продолжая душить его; стол отлетел в сторону, со звоном посыпались стаканы и чашки, усыпая осколками пол, бритая голова Фарнбаха оказалась залитой супом и вином, которое потекло по его багровому лицу.
 
Чьи-то руки вцепились в Менгеле; кричали женщи­ны; музыка захлебнулась и смолкла. Руди держал кисти Менгеле, умоляюще глядя на него.
Он позволил оттащить себя в сторону и поднялся на ноги.
- Этот человек - предатель! - крикнул он, обра­щаясь к собравшимся. - Он предал меня, он предал вас! Он предал расу! Он предал арийскую расу!
Уродливая женщина, стоящая на коленях рядом с Фарнбахом, который, хрипя, с красным лицом, растирал себе горло, завопила.
- У него в голове стекло! - рыдала она. - О, Господи! Приведите врача! О, Бруно, Бруно!
- Этот человек заслуживает смерти, - тяжело ды­ша, объяснял Менгеле столпившимся вокруг него людям. - Он предал арийскую расу. Ему был отдан приказ и как солдат он должен был исполнить его. Он предпочел не подчиниться ему.
Его слушатели были смущены и растеряны. Руди рас­тирал расцарапанные кисти Менгеле.
Фарнбах заходился в кашле, пытаясь что-то вымол­вить. Он отбросил руку жены с носовым платком и приподнялся на локте, глядя снизу вверх на Менгеле. Кашляя, он растирал горло. Жена придерживала его за плечи, ткань смокинга на которых была потемневшей и мокрой.
- Не двигайся! - внушала она ему. - О, Боже! Где же врач?
- Они! - каркнул Фарнбах. - Отозвали! Меня! - Капелька крови показалась из-за правого уха и серьгой повисла на мочке, увеличиваясь в размерах.
Раздвинув тех, кто стоял рядом, Менгеле уставился на него, лежащего на полу.
- В понедельник! - сказал ему Фарнбах. - Я уже был в Кристианштадте! Все организовал для того... - он посмотрел на окружавшую их публику, - для того, что я должен был сделать! - Капля крови упала с мочки уха и на ее месте тут же стала расти другая. - Они вызвали меня в Стокгольм и сказали... - он глянул на жену, не сводившую взгляда с Менгеле, - что я должен возвращаться. В офис моей компании. И сразу же.
- Вы лжете! - сказал Менгеле.
- Нет! - вскричал Фарнбах; кровавая сережка опять оторвалась. - Всех отозвали! Один был в офисе, когда я туда прибыл. Двое уже отбыли. Остальные двое были в пути.
Менгеле смотрел на него, не в силах проглотить ко­мок в горле.
- Почему? - спросил он.
- Не знаю, - скорбно ответил ему Фарнбах. - Больше я не задавал никаких вопросов. И делал то, что было мне сказано.
- Где же доктор? - снова завопила его жена.
- Он уже идет! - крикнул кто-то от дверей.
- Я сам... - сказал Менгеле. - Я сам доктор.
- Не приближайтесь к нему!
Он посмотрел на жену Фарнбаха.
- Заткнись, - сказал он, оглядываясь. - Есть тут у кого-нибудь пинцет?
В кабинете управляющего банкетным залом он извлек из затылка Фарнбаха осколок стекла, пользуясь достав­ленным пинцетом и увеличительным стеклом, пока Руди держал поблизости лампу.
- Осталось еще несколько, - сказал он, бросая ос­колки в пепельницу.
Фарнбах, который согнувшись, сидел перед ним, ни­чего не сказал.
Менгеле обработал ранку йодом и наклеил на нее кусочек пластыря.
- Я очень извиняюсь, - сказал он.
Фарнбах встал, одергивая свой промокший смокинг.
- А когда, - спросил он, - мы сможем узнать, зачем нас посылали?
Несколько мгновений Менгеле молча смотрел на него, а потом сказал:
- Я считал, что вы наконец прекратили задавать вопросы.
Повернувшись на пятках, Фарнбах вышел.
Передав пинцет Руди, Менгеле отослал и его.
- Найди Тин-Тин, - сказал он. - Мы скоро уезжа­ем. Пошли его предупредить Эрико. И закрой за собой двери.
Он сложил аптечку первой помощи и, сев за неубран­ный стол, снял очки и вытер ладонью испарину со лба. Вынув портсигар, он закурил, бросив спичку в осколки стекла. Снова нацепив очки, вытащил записную книжку с телефонами.