Империя Страсти (ЛП)
— Позволь мне исправить свое заявление. Я не укушу тебя сейчас.
Он направляется ко мне длинными, решительными шагами, перекинув через плечо чистое полотенце.
Я хватаю ближайший предмет, золотой канделябр, и защитно держу его перед собой.
— Клянусь Богом, Кингсли. Если ты сделаешь еще шаг, я проломлю тебе голову.
Если я думала, что это его отпугнет, то оказалась совершенно неправа, когда он продолжает приближаться со злобной ухмылкой.
— У тебя есть силы, чтобы вырубить мои нейроны уровня гения?
— Точно так же, как у тебя есть силы, чтобы осушить меня.
— Твоя киска и твой рот не поют одну и ту же мелодию, дорогая. — он останавливается на расстоянии волоска. — Держу пари, если я введу пальцы внутрь, эта киска проглотит их и не отпустит.
— Прекрати…
Я прижимаю канделябр к его груди, но что-то заслоняет мне глаза.
Полотенце.
Он вынимает канделябр из моих пальцев с неловкой легкостью. Затем зрение возвращается, когда он начинает обеими руками вытирать полотенцем мои волосы.
Я напрягаюсь, но он просто продолжает свою работу.
— Расслабься. Я больше не буду тебя трахать… пока. Сначала тебе нужно поесть и выпить побольше воды, иначе у тебя произойдёт обезвоживание.
Мои губы приоткрываются, когда я смотрю на него, честно ища знак, что это шутка. Когда я ничего не нахожу, у меня пересыхает в горле.
С каких пор он стал заботливым человеком? Да, я знаю, что он посвятил свою жизнь Гвен и является любящим отцом, но, кроме этого, он был признан мудаком.
Я предполагала, что он будет таким же по отношению к своим сексуальным партнерам.
При этой мысли у меня в животе разливается тошнотворное чувство.
Нет, нет. Я не собираюсь думать о его секс партнерах, армии эскортниц и о том, что я одна из них.
Я не одна из них.
Я просто позволяю ему трахать себя ради снятия напряжение, между нами.
Вот и все.
Я пытаюсь схватить полотенце.
— Я могу сделать это сама.
— Не шевелись.
Он заботится о каждой рыжей пряди, будто он на задании.
— Я не ребенок, — ворчу я.
— Нет, но ты небрежно относишься к потребностям своего тела.
— Я могу сама высушить волосы полотенцем.
— Чего ты не сделала. Прекрати превращать это в гребаное событие и находить проблемы во всем.
Я открываю рот для язвительного ответа, но решаю молчать. Я защищаюсь, полностью и окончательно, и если я что-нибудь скажу, это послужит лишь доказательством против меня.
— Полагаю, ты не привыкла, чтобы люди заботились о тебе, — говорит он мягко в тишине комнаты, или настолько мягко, насколько Кингсли может.
— Я независимая.
— Это еще одно слово, означающее, что я боюсь открыться?
— Только сексистский мудак может предположить, что независимая женщина такая, потому что она чего-то боится.
— Я не предполагаю, дорогая. А знаю это точно, и если сексизм это тот ярлык, который ты хочешь на меня навесить, то, конечно, так тому и быть. Все, что поможет тебе спать по ночам. Тот секс, который я дам, 404 не найдёт. Просто знай, что никакое сопротивление с твоей стороны не изменит моего мнения о том, что я с тобой сделаю.
— И что это значит?
— Именно то, что ты слышала. Я решил, что на данный момент ты моя, и это означает, что кроме меня к тебе не прикоснется ни один мужчина. Ох, и ты будешь приходить сюда каждую вторую ночь и проводить ее в моей постели.
Ненавижу, когда что-то сжимается в моем сердце и желудке.
Какого черта?
— Проводить в твоей постели?
— Или в душе, или на столе, или у стены. В общем, на любой поверхности, которую можно использовать, чтобы трахнуть тебя до беспамятства.
— И ты просто решил это сам, не поговорив со мной об этом?
— Часть о том, что ты моя, абсолютна. Вторая часть, которая касается твоего появления здесь, возможна для обсуждения, но, если хочешь, чтобы я приехал в твою квартиру, сначала избавься от публики.
— Ого. Ты так уверенно говоришь о том, что я соглашусь стать твоей.
— Я богат, красив и незаконно умен, не говоря уже о том, что у меня такой член, за которым не угнаться. Я находка. Очень рекомендую. Так почему бы тебе не согласиться?
— Не знаю, может, из-за того, что ты мне даже не нравишься?
— Я не обязательно должен тебе нравиться, чтобы трахнуть меня, дорогая. Твоя киска с радостью поддержит мои притязания.
Я шлепаю рукой по его груди и отталкиваю его — во всяком случае, пытаюсь это сделать.
— Позволь мне воспользоваться твоей любимой фразой и отказаться.
Он убирает полотенце с моей головы, но не возвращает мне мое пространство.
Цвет его глаз темнеет, словно вдалеке назревает буря с чистым намерением массового уничтожения.
— Твое упрямство уже не такое милое.
— Так оно не должно было быть.
Я бросаю взгляд, и его челюсть сжимается.
Мы остаемся в таком положении в течение нескольких долгих ударов. Как в перетягивании каната между двумя могущественными генералами. Почти невозможно поддерживать с ним зрительный контакт в течение длительного времени, но я готова быть выжатой до нуля, если это означает, что мне удастся удержать себя в руках.
— Давай послушаем, — наконец говорит он.
— Что послушаем?
— Твой контраргумент.
— Это не отношения. Только секс, от которого любой из нас может отказаться в любую секунду. И я не твоя и не чья-то еще. Я принадлежу себе.
Его глаз дергается, но, кроме этого, на его лице не видно никакой реакции.
— Так ты хочешь, чтобы мы были друзьями с привилегиями, за вычетом части про друзей. Значит, это должно называться «враги с привилегиями»? Отношения с ненавистью?
Теперь, когда он так говорит, это звучит еще более убого, чем в моем мозгу. Но звучит достаточно правдоподобно, и я могу стоять на своем, поэтому резко киваю.
— Сколько у тебя контроля, Аспен? Одна гора? Две? Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, когда я заставлю каждый сантиметр его рухнуть на землю.
— Значит ли это, что ты согласен?
— На что именно? На открытые отношения, где ты ведешь себя так, будто ты не моя, а я могу засовывать свой член во все доступные дырки города?
Горький вкус взрывается в моем горле от нарисованной им картины, и странная негативная энергия оседает в груди.
Мне требуется несколько мгновений, чтобы обрести голос.
— Если ты трахнешь другую женщину, я трахну мужчину и заставлю тебя смотреть.
— Ох, я не буду смотреть, дорогая. Он будет наблюдать, как я заставлю тебя выкрикивать мое имя, пока ты будешь скакать на моем члене, как грязная маленькая шлюшка, а когда у него встанет, я перережу ему горло и трахну тебя раком в его крови.
Мой желудок сжимается, и на мгновение я думаю, что он шутит или что это извращенная галлюцинация, но темный блеск, пылающий в его глазах, не что иное, как жажда насилия.
Извращенное собственничество, объектом которого являюсь я.
— Ты болен, Кингсли.
— А ты краснеешь.
— Я в бешенстве.
— Семантика.
Я выпускаю длинный глоток воздуха.
— Я серьезно. Никаких других женщин.
— Конечно. Цена признание того, что ты моя.
— Нет.
— Тогда мы сделаем все, по-моему, и поверь мне, ты еще пожалеешь об этом решении. — он бросает полотенце на пол и поворачивается, его плечи напряжены. — Спускайся, когда будешь готова.
После его ухода в комнате становится необычно холодно, и не знаю, почему я дрожу, как бездомный котенок, попавший под дождь.
Это не страх.
Я отказываюсь верить, что это страх.
Накинув одну из рубашек Кингсли, которая проглатывает меня целиком и доходит до середины бедра, я спускаюсь по лестнице.
Я благодарна, что у него нет обслуживающего персонала, чего следовало бы ожидать в таких особняках, как его. Похоже, они приходят днем и уходят до его возвращения домой.
Я останавливаюсь перед картиной с демоном. Теперь, зная значение и историю, она приобрела другой, более зловещий оттенок. Я не могу не думать о молодом Кингсли, который смотрит на демонов, которые могут отражать, а могут и не отражать тех, что внутри него.