Империя Страсти (ЛП)

— Я принесу чай и торт, — с восторгом объявляет Кэролайн, не слишком деликатно подталкивая Гвен внутрь.
Мой телефон чуть не падает на пол, и я понимаю, что у меня до сих пор открыты грязные сообщения Кингсли.
Я быстро бросаю его в ящик и встаю, выпрямив позвоночник.
— Что ты здесь делаешь? То есть, нет, не то, чтобы я не хотела, чтобы ты была здесь, но тот факт, что ты пришла в мою квартиру, вызывает вопросы. Конечно, я не хочу тебя расспрашивать, но…
Господи. Я прерываюсь, когда ее подбородок дрожит. Черт возьми, я. Наконец-то ко мне приехала моя дочь, а я разболталась, как взволнованный пятилетний ребенок.
Гвен сжимает пальцами свитер и смотрит на меня из-под ресниц.
— Ты сильно пострадала?
Ох, вот почему она пришла. Должно быть, узнала от Кингсли. И тут я понимаю, что она, должно быть, тоже заметила мои синяки, а это не то состояние, в котором я хочу, чтобы она меня видела.
— Нет, я в порядке.
— Ты не выглядишь в порядке.
— Это просто синяки. Они заживут.
Ее подбородок снова дрожит, и она опускает голову.
— Мне так жаль.
Я медленно подхожу к ней, мое сердце бьется громче с каждым шагом. Я говорю негромко, боясь, что от более громких слов она бросится наутек.
— За что?
— За то, что сделал папа. Мне не нравится эта его сторона.
— Подожди… что?
Она поднимает голову, на ресницах застыла слеза.
— Папа сделал тебе больно, потому что ты не ушла, как он тебе сказал. Он также поступил с Нейтом, когда тот отказался отпустить меня.
— Гвен, нет. Кингсли так со мной не поступал. На самом деле, это он помог мне и помог мне восстановиться. Если бы он этого не сделал, Бог знает, в какой дыре я бы сейчас была.
Я гордая, но это не значит, что я буду отрицать то, что он сделал для меня. Какая-то часть меня хранит столько благодарности к нему, что я не знаю, как ее выразить.
Лицо моей дочери застывает в странной смеси облегчения и ужаса, затем она задыхается.
— Он действительно ничего не делал?
Я качаю головой, сама в это веря. Кингсли много кто, но недочеловек не один из них.
— О Боже. — она начинает дрожать как лист, слеза наконец-то скатывается по ее щеке. — Я назвала его монстром и другими словами и набросилась на него за то, что он обидел мою мать, когда я наконец-то нашла ее.
Мое сердце буквально замирает. Неважно, что она говорит обо мне в третьем лице, но она косвенно признала, что я ее мать.
Ее. Мать.
— Он был так зол, хуже, чем когда он злится на Сьюзен, — шепчет она скорее себе, чем мне. — Что, если он никогда не простит меня?
Очевидное страдание стучит по ее зубам и прерывает мой праздничный танец.
Ей больно, и хотя я невосприимчива к собственной боли, ее боль бьет по-другому.
Она проникает сквозь мои кости и почти разрывает сердце. Так было с тех пор, как тетя Шэрон ударила меня в живот. Но важна была не моя боль, а страх, что Гвен будет больно.
В слабой попытке смягчить свой голос я произношу:
— Уверена, что, если ты извинишься, он простит тебя.
Она смотрит на меня разноцветными, полными надежды глазами.
— А если нет?
— Он заботится о тебе больше всего на свете, Гвен. Он обязательно простит тебя.
Она испускает дрожащий вздох, затем шепчет:
— Спасибо за эти слова и… и я все еще сожалею о том, что с тобой произошло. Ты знаешь, кто это сделал?
Твой дедушка, который будет угрожать твоей жизни, если я ничего не предприму.
Однако я отвечаю «нет».
— Я уверена, что полиция найдет их, — говорит она с чистой решимостью, не пытаясь вытереть слезы.
Она из тех, кто носит свои эмоции как значок.
Определенно в отличие от меня и ее отца.
— Я принесла тебе кое-что. — Гвен роется в кармане свитера и достает маленький брелок в форме весов. — Ничего особенного. Просто заметила, что у тебя его нет, и наткнулась на этот, подумала, что он выглядит круто и подойдет тебе… и, да, я его купила.
Моя грудь чуть не лопается от нахлынувших эмоций. Не думаю, что я создана для одновременного проявления стольких чувств.
Когда я не забираю брелок, Гвен бледнеет.
 
— Ничего страшного, если тебе не нравится, я могу…
— Нет, мне нравится. — я хватаюсь за него обеими руками. — Он прекрасен. Спасибо.
Она улыбается, по-детски, и наконец вытирает глаза тыльной стороной рукава.
— Не за что.
— Я на грани слез. — Кэролайн появляется из-за угла, вытирает глаза, вероятно, выслушав весь обмен, затем улыбается Гвен. — Я тетя Кэролайн, и знаю твою маму с тех пор, как у нас обеих начались месячные.
Непонимающие глаза Гвен сверкают.
— Правда?
— Абсолютно. — Кэролайн усмехается. — Хочешь выпить со мной чашку чая, съесть немного торта и позволить мне рассказать тебе истории о более молодой и менее черствой ее версии?
— Кэлли, прекрати, — шиплю я, моя шея нагревается.
— Что? Она не будет возражать. Правда, Гвен?
Моя дочь не смотрит на меня, но ее лицо приобрело глубокий оттенок красного, когда она бормочет:
— Я бы с удовольствием выпила чаю. У вас есть торт с ванильным вкусом?
— Конечно! У меня есть все виды тортов, — говорит Кэролайн, слишком радостная, и тащит Гвен за собой в гостиную.
Я следую за ними, ощущая головокружение и отчасти не веря в происходящее.
Кэролайн рассказывает Гвен одну неловкую историю из нашей юности за другой, прерываясь на мои протесты и пинки при каждом удобном случае.
Моя дочь, однако, не выглядит ни капли, скучающей или смущенной. Она внимательно слушает, смеется и даже задает вопросы, полностью увлеченная той частью меня, о которой я давно забыла.
Часть меня, которая писала в дневниках, смотрела на звезды и загадывала глупые желания, которые никогда не сбывались.
Часть меня, которая была настолько наивной, что мне пришлось убить ее ради выживания.
К тому времени, когда Гвен уходит, на ее лице появляется улыбка, она обменивается номерами с Кэролайн и желает мне всего хорошего.
Я чувствую себя так высоко на девятом облаке, что даже гиперэнергия Кэролайн больше не беспокоит меня.
Однако позже, когда я лежу в постели, в глубине сознания остается дурацкая ноющая мысль. На самом деле, эта мысль возникла с тех пор, как Гвен приехала ко мне.
Он был так зол.
Ее слова крутятся у меня в голове по кругу. Я видела Кингсли на пике гнева несколько раз, и это всегда было ужасно.
Тот тип ужаса, от которого люди держатся подальше.
И хотя в прошлом я была одной из таких, сейчас мне не по себе.
Необъяснимо неправильно.
Я просматриваю сообщения, которые он прислал мне за последние несколько дней, и решаю ответить на последнее.
Кингсли: Завтракала?
Я пропустила почти все приемы пищи, кроме кусочка яблочного пирога, потому что это единственное, что Келли умеет готовить.
Он не видит сообщение. Поэтому я звоню ему, сердцебиение учащается с каждым гудком, пока не доходит до голосовой почты.
Я кладу трубку и смотрю на экран, затем снова звоню ему.
По-прежнему нет ответа.
Я уже собираюсь лечь спать — или пытаюсь это сделать, — когда вспоминаю то, что Нейт сказал мне однажды.
— Держись подальше от Кингсли, когда он зол. Он становится непостоянным, непредсказуемым и жаждет крови. Я удивляюсь, как он еще случайно не лишился жизни из-за этих факторов.
Мои пальцы дрожат, когда в голове рождается безумная идея.
Хуже всего то, что эта безумная идея медленно, но верно превращается в действие.
  
Глава 15
 
Аспен
Если безумие это территория, то я уже перерезала ее провода и проникла внутрь окровавленными руками.
Холодный воздух образует сосульки в моих венах, и никакие попытки натянуть на себя пальто не помогают.
Мои смарт-часы загораются в темноте, сообщая, что уже поздний час. То есть, очень поздно. Позднее часа ночи.