Новый мир. Книга 5. Возмездие (СИ)

— Прибереги свои выдумки, мольбы и оправдания для других, Поль, — прервал его я. — Я уже сказал — я здесь не для того, чтобы убивать тебя. Я мог бы причинить тебе боль, если бы это потребовалось, чтобы ты мне рассказал то, что меня интересует. Но мы оба знаем, что боли ты не любишь. Так что ты сэкономишь мне время, а себе здоровье, и расскажешь все сам. А я уйду и оставлю тебя в этом сраном отеле, дальше трястись от страха. А потом, может быть, за тобой придет кто-нибудь еще. Тот, кого пошлют твои хозяева, которые сами же и «списали» тебя, и меня навели на твой след. Ты ведь это понимаешь. Ты их знаешь лучше меня. Так что суди сам, какие слова лучше избрать, чтобы с ними договориться… если такие слова существуют.
Паоло сделал тяжелый, долгий выдох, видимо, собираясь с мыслями. Несмотря на то, что передо мной был сотрудник спецслужб, которых должны были тренировать техникам поведения во время допросов, я предрекал, что этот допрос окажется самым простым из всех. Так что не удержался, и решил начать с того, что к делу вообще отношения не имело.
— Знаешь, Поль, что я хотел спросить все эти годы? — начал я, облокачиваясь на поручень дивана рядом. — Я никогда не мог понять, откуда в тебе столько ненависти ко мне. Неужели из-за той сраной истории с Бэтти в интернате? Ты что, так и не врубился, что я к ней ничего не имел, что нам нечего было делить?
Некоторое время он молчал, покусывая губу. Его пальцы заметно дрожали, выдавая, как и покусывание губ, крайне слабый самоконтроль.
— А это важно? Какая уже разница? — нервно спросил он, сцепив ладони вместе.
— Когда-то надо расставить точки над «и». Боюсь, другого шанса у нас не будет.
— Хочешь спровоцировать меня? Перейти на личности? Чтобы был повод меня прикончить?!
В ответ на такое предположение я лишь усмехнулся.
— Если бы я собирался это сделать, я бы нашел повод посерьезней. Например, такой — ты был одним из участников грязной операции, в которой погиб мой хороший друг Бен МайБрайд. А этот вопрос я задал лишь для того, чтобы понять, что творится в твоей башке, перед тем как мы перейдём к делу.
Ему потребовалось несколько вздохов, чтобы собрать в кулак всю свою смелость, которой было у него примерно столько, сколько у среднестатистической полевой мыши — и наконец поднять на меня глаза.
— Я не любил тебя, Алекс, за то, что ты был самовлюбленным надутым индюком!
От непосредственности и искренности этой реплики я слегка усмехнулся.
— Ну-ну, — подбодрил его я.
— Самый спортивный, самый крутой, староста, боксер, марафонец, и пятое, и десятое. И девки вились за тобой. Даже Бет. А ты на них и не смотрел. Знаешь, если бы ты отбил ее у меня — мне бы не было так обидно. Это поставило бы на нас на одну доску, сделало бы равными. Но ты от нее просто отмахнулся, мол: «забирай, мне такая не нужна». Ты думаешь, что мне от этого должно было стать легче? Девушка, в которую я был безумно влюблен, при которой я млел, о чьём взгляде я мечтал, сама льнула к тебе — а ты отверг её, как недостойную такого «крутого перца». Предел моих мечтаний не стоит твоего мизинца — вот что ты мне показал. Думал, я сделаюсь одним из твоих дружков-прилипал, которым нравится твое лидерство и снисхождение? Да еще и самым слабым, самым атстойным из твоей свиты. Который, видите ли, не имеет ни широких плеч для регби, ни крепких кулаков для бокса, ни наглости для препирательств с куратором. А ничто другое в вашей «крутой компании» и не ценилось. Но нет, роль клоуна и терпилы была мне не по душе.
Я поразился тому, какой долговечной бывает человеческая злопамятность, и как крепко могут сидеть в голове у человека детские и подростковые обиды. Ведь все, что он сейчас говорил, гораздо уместнее звучало бы из уст прыщавого подростка, чем из уст видавшего кое-что в жизни тридцатичетырехлетнего мужика.
— И поэтому ты нас заложил Кито? Хотел «проучить»? И заодно обрести покровителя? — догадался я.
Упоминание его предательства явно задело какие-то тонкие струны его души, и он перешел в контратаку.
 
— Сандерс, ведь я знаю, кто ты! Или, вернее, что. Мне всё рассказали позднее. Тебя ведь специально вывели для всего этого — чтобы бегать, тягать тяжести, бодаться, месить других кулаками, и самому получать, нарываться на драку где надо и не надо. Тебя чем больше загоняют, чем больше испытывают — тем больше в тебе задора. И ты радостно зализываешь раны, и снова рвешься в свою стихию. Тебя от всего этого прет. Таким тебя сделали. Но даже не это в тебе бесит. Бесит то, что ты не понимаешь, не хочешь понимать, что не все люди такие. Ты ждешь от окружающих, что они будут пытаться стать такими же твердожопыми и твердолобыми баранами, изо всех тянуться к тем же результатам, которые показываешь ты. Недостижимым для них результатам, конечно, ведь они не генетические выродки, а простые люди. Но так даже лучше, чтобы они были далеко позади, пытаясь за тобой угнаться. А ты всегда будешь самым крупным альфа-бараном впереди стада. Что я мечтал тебе показать — так это то, что твоя тупая сила, тупое физическое превосходство и тупое бесстрашие еще не делают тебя круче всех, что бы там не считали тупые девки, которых манит лишь вонь мужского пота. Я хотел показать тебе, что я могу сделать тебя, простой человек — своим умом и правильными решениями…
Я слушал его с определенной долей недоумения и долей интереса, поражаясь тому, как иначе реальность может выглядеть в глазах другого человека. Но в какой-то момент я устал от его словоизлияния. Ему явно требовалась помощь психолога, и он готов был очень долго говорить о своих обидах. Но у меня не было ни времени, ни желания выслушивать все это нытье.
— Что за дикую чушь ты несешь, — поразился я. — Я хоть раз за два года в интернате применял свою силу против тебя? Хоть раз злоупотреблял своим физическим превосходством?
— А тебе и не нужно было. Это твое показушное благородство — еще один элемент твоего эго. Типа ты и в этом лучше меня. И в этом круче!
Поль обиженно сопел. Для меня прошла целая вечность с тех пор, как нам было по восемнадцать. Но для него, кажется, время замерло в те дни — и все обиды были такими же свежими, будто их нанесли вчера.
Я удивленно покачал головой.
— Знаешь, Поль? У меня был друг в детстве. Его звали Боря. Боря Коваль. Он был физически ничуть не сильнее тебя. Стеснительный, неуклюжий. Здоровье ни к черту, лишний вес, все дела. С девчонками общаться не умел, слова при них не мог вымолвить. Над ним в школе много смеялись, пытались издеваться. Дети беспощадны к слабости и изъянам, они любят сильных и ловких. Но знаешь, что? В Боре было столько мужества, выдержки и внутреннего духа, столько неподдельной искренности и доброты, что я никогда не смогу тебе этого передать. Последние годы своей жизни он провел в маленьком селении под названием Наш Замок на пустошах. Он загубил остаток своего слабого здоровья, копаясь в пыли, чтобы устроить там теплицы, где выращивались экологически чистые овощи. Этому его научил его отец, агроном. Он спас тех людей от голода, сделал их жизнь лучше. И они боготворили его. Помнишь Флорентину, эффектную девчонку-медика с рекламного видео на страничке интерната? Кто на нее только не дрочил… Она там работала врачом-волонтером. Целка еще та, явно внимательно слушала уроки мисс Танди. Но в Борю она влюбилась всей душой, по уши. А меня рядом с ним в грош не ставила. И она была права. Боря оказался человеком, которому я — не чета. И никогда не стану. Так что вовсе не сила и не удаль делает человека достойным. Этого меня научили еще предки. А если я когда забывал — жизнь напоминала.
Я сделал паузу и направил на него уничтожающий взгляд.
— Но что касается тебя, Поль — тебе не спроста казалось, что ты во всем говеней меня. Тут дело не в низкой самооценке. Ты и правда говеней. Не только меня, но и других нормальных ребят из интерната, в которых тамошние порядки не убили человечность. Ты трусливый и подлый — вот в чем твоя проблема. А не в том, что ты не можешь пробежать марафон. Ты такой не потому, что таким родился. Это твой сознательный выбор. Ты не хотел меняться. Ты выбрал себе по жизни путь крысы, которая прячется в тени и кусает исподтишка. И жизнь загнала тебя туда, где крысе как раз и место. В нору, в которой ты сидишь и дрожишь своим маленьким сереньким тельцем, ожидая, когда до тебя дотянется лапой голодный кот. Но даже тут, в этой гребаной норе — ты продолжаешь хныкать, ныть и винить других в своей участи. Даже на пороге бесславного конца твоей маленькой крысиной жизни у тебя не возникает желания исповедаться и обрести достоинство.