Новый мир. Книга 5. Возмездие (СИ)
— Не помню, благодарила ли я тебя, что ты спас мне жизнь, — нарушила долгое молчание Лейла. — Когда Гаррисон вдруг притянул к себе оружие с помощью этого магнита, я на миг замешкалась. Со мной такое редко бывает. Я не успела бы среагировать.
— Не стоит благодарности. Я вернул лишь часть своего долга.
— Я же уже говорила. Забудь о долгах.
Тон самозваной заместительницы отряда показался мне необычным: задумчивый, даже чуть растерянный. В нем почти что не было пафоса и самоуверенности. Возможно, у Лейлы так бывает всякий раз после того, как она побывает на волосок от гибели.
— Как твои раны? — поинтересовался я.
— Я же уже говорила — это и «ранами» не назовешь, — фыркнула она, вернув в свой голос часть своего обычного металла.
В установившемся молчании я вспомнил, как все было. Не сомневаюсь, что об этом же вспоминала сейчас и она. О том, как лежала беззащитной и обнаженной на красной простыне борделя, где десятки людей до нее прежде подвергались жестоким садистским унижениям или просто трахались. О том, как Гаррисон нависал над ней угрожающей, пышущей тестостероном горой, и под его пристальным взглядом ее кожа покрывалась мурашками. О хищном свисте ремня. О хватке его мозолистой ладони на ее горле.
— До сих пор не знаю, зачем ты пошла на это. На боль, унижение. Он мог покалечить тебя. Изнасиловать, — молвил я задумчиво, хотя еще миг назад не собирался этого говорить.
Мне невольно вспомнились слова Гаррисона — о том, что в мурашках на ее коже и затравленном выражении лица он видит не только страх, но и извращенное желание. Я не хотел признаваться себе в этом, но и мне казалось, что я тоже видел это. Ископаемое, мучительно-болезненное желание жертвы, загнанной в угол самым большим и самым агрессивным самцом. Ведь именно в таком амплуа выступали самки homo sapiens на протяжении многих тысяч лет.
Еще одну форму желания — странную, иррациональную, извращенную (если не строить из себя Фрейда и не вдаваться глубоко в недра человеческой психики) — я увидел в момент, когда Лейла с Гаррисоном поменялись ролями. Когда мнимая рабыня вдруг восстала и, уже в роли безжалостной карательницы, возвысилась над одураченным, поверженным врагом. Я увидел это лишь на миг — в ее горделивой осанке и пылающем взгляде, когда она стояла и победно смотрела на парализованного Гаррисона, больше не прикрывая своей наготы.
Люди — странные, психопатические создания. И чем дальше от природной среды обитания заводит людей причудливая история их вида, тем более невероятные пируэты проделывает их психика. В воспаленном разуме человека простой, казалось бы, инстинкт, раскололся на тысячу зеркальных осколков. Превратился в столь тонкие и многогранные материи, что мы, люди, и сами уже не способны его познать, контролировать, или даже отличить от других своих столь же сложных и причудливых чувств и эмоций.
Мне вдруг вспомнились слова, которые я услышал от эсбэшников в 89-ом, вскоре после своей первой встречи с Лейлой. Тогда они сказали, что она ВИЧ-инфицирована. Я не поверил. Но это оказалось правдой. Они также сказали, что она, вероятно, заразилась, занимаясь проституцией или принимая наркотики. В это я тоже не поверил. Хотя мог бы догадаться, что бесстрашная, высокодуховная и несгибаемая наследная принцессы Бахрейна — это образ, который сама для себя соткала, пройдя через боль и страдания, маленькая, никому не нужная арабская девочка, выброшенная с самого девства на дно сиднейских помоек. Девочка, у которой не было ничего, кроме силы воли и неистового желания найти в этой жизни цель.
— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — произнесла Аль Кадри. — У тебя очень выразительное молчание. Его начинаешь читать, когда немного в тебе разберешься. Иногда кажется, что в тишине можно уловить целые отрезки твоих мыслей. Я точно знаю, что эти мысли обо мне. И чувствую себя так, как будто за мной подглядывают в щель, когда на мне нет исподнего.
Я перевел на Лейлу пристальный взгляд. Она была в джинсах и какой-то темной футболке. На первый взгляд ничего необычного. Но от меня не укрылось что темные волосы распущены и красиво расчесаны, а на лицо нанесен макияж, тонко и ненавязчиво подчеркивая и без того выразительные черты лица.
У меня не было идей, что сказать. Ни одно слово не было бы в такой ситуации правильным — каждое было бы сущим абсурдом. Лейла их от меня и не ждала. Довольно долго она сидела молча. Ее высокий лоб прорезала морщина. На красивом лице играли оттенки пробегающих мыслей. Наконец она спокойно изрекла:
— Хотела сказать насчет своей инфекции. Я знаю, что многие люди сторонятся ВИЧ-инфицированных. Но на самом деле вирус не опасен, если инфицированный принимает определенные препараты. Шанс заразиться от такого человека близок к нулю. При… любых обстоятельствах.
Словосочетание «любые обстоятельства», очевидно, заменило иное, которое она не сочла возможным произнести — для этого она была слишком гордой. Должно быть, Лейла полагала, что я и так пойму смысл ее слов из контекста ситуации. И она была права — я все понял.
Перед человеком, попавшим в такую ситуацию, как я, открывается широкий спектр вариантов действий. Вытаращить глаза? Сделать вид, что не понимаю, о чем она? Сморщиться от отвращения? Рассмеяться ей в лицо? Перейти на похабщину?
А может — просто понять? Ведь это именно то, чего людям так часто не хватает.
— Всё, что я говорила тебе о себе и о своём отношении к людям — правда, — продолжила Лейла, прервав неловкое молчание, упредив мои слова. — Я — самодостаточная личность. Одиночество — моя крепость, а не темница. Я давно так для себя решила. Не жалею об этом. И это не просто громкие слова.
— Знаю, Лейла, — ответил я искренне. — Знаю.
— Это так. Но иногда я просто нуждаюсь в…
Она не стала искать подходящего слова. Но я избавил ей от этой необходимости.
— Я понимаю. Это нормально. Тут нечего стесняться. Мы — всего лишь люди. Наша жизнь слишком коротка и полна всякого дерьма, чтобы создавать себе проблемы еще и вокруг этой темы.
Она согласно кивнула, с явным облегчением. Все стало проще, когда был пройден момент, который хотелось побыстрее опустить. Ее аметистовые глаза вскользь прошлись по моему лицу и всему моему силуэту — как бы оценивая их в контексте того, что сейчас могло произойти.
Я вздохнул.
— Мне… приятно, что ты прямо сказала мне об этом. Я… ценю это. Но я… не могу.
На лице арабки не дрогнул ни один мускул. Самообладание было идеальным.
— Понимаю, — спокойно ответила она.
Я знал, что она не потребует никаких объяснений. Вообще не станет продолжать этот разговор, и сделает вид, что его не было. Но все же я счел нужным объяснить:
— Дело не в инфекции, не в чем-то подобном. Просто я… м-м-м… как ты там это назвала? Я больше не «самодостаточен».
В памяти мелькнули кадры из просмотренного выпуска новостей. Расстроенное лицо Лори, на которую обрушивается шквал критики из-за ее скандального романа с человеком, оказавшегося жестоким убийцей. Растерянность в ее глазах, когда она видит на экране чью-то голову, отделенную от голого туловища, и понимает, что это совершил тот самый человек, с которым она еще недавно ела круассаны в пекарне Жерара в Сент-Этьене, делясь своими невинными секретами.
— Я надеюсь, что она стоит этого, — наконец изрекла Лейла.
Я знал, что она на самом деле имеет в виду, говоря «стоит этого» — не о цене моего отказа от случайного секса с ней, о котором мы оба вскоре забыли бы, отправляясь на очередное задание, с которого вряд ли вернемся живыми. Она говорила о цене отказа от самодостаточности. Выхода из-под защиты крепостных стен, которыми она так сильно дорожила. Снайперского прицела, который тот, кто любит, обречен всегда чувствовать на спине любимого человека, а значит — и на своей собственной.
Я знал, что она не нуждается в моем ответе. Понимал, что у суровой воительницы Сопротивления был свой сложившийся взгляд на то, кого представляет собой и чего достойна Лаура Фламини, либеральная правозащитница, дочь политика и избалованной поп-дивы.