Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
Попивая кофе, Вера терпеливо выслушала историю рода Амалии Густавовны, начавшуюся с Юлиуса и закончившуюся на самой рассказчице. Где требовалось, восторженно ахала, в иных местах недоверчиво качала головой, а когда гримерша упомянула о троюродном брате, владельце водолечебницы на Балтийском побережье, очень к месту сказала, что вода, по ее мнению, есть лучшее из лекарств. Грех было не воспользоваться любовью Амалии Густавовны к своим предкам. Это же так удобно — от любой старой истории можно легко и естественно протянуть ниточку к нынешним дням. Немысский прав — к каждому человеку нужен свой ключик.
— Наш всезнайка Бачманов утверждает, что вода хороша только для мытья, — с ехидством сказала Амалия Густавовна, — и очень не любит, когда с ним не соглашаются. Храни вас бог, Вера Васильевна, от споров с Бачмановым. Он способен уморить насмерть своим занудством.
— Странно, — сказала Вера, радуясь тому, что собеседница, явно желая посплетничать, сама перевела разговор на сотрудников киноателье. — А мне он показался очень милым и совсем не занудливым.
— Долго ли вы с ним общались? — Амалия Густавовна прищурилась, отчего в ее полном, с крупными чертами лице мелькнуло что-то монгольское. — Если пять минут, то могло и пронести, а вот за четверть часа…
— Пять минут, не больше, — поспешно сказала Вера. — Потом прибежал господин Сиверский с известием об убийстве.
— Какой ужас! — подхватила Амалия Густавовна с видимым удовольствием. — Я который день места себе найти не могу! Как только вспомню, что здесь, рядом, на другом конце коридора, произошло ужасное убийство, так дурно становится. Только ликером и спасаюсь.
В подтверждение своих слов женщина налила в опустевшую уже рюмку до краев ликеру, выпила залпом и удовлетворенно, совершенно по-мужски, хмыкнула.
— Заклинаю вас, Вера Васильевна, никогда не совершайте такой страшной ошибки, как общение с людьми, недостойными вашего внимания. Покойный Корниеловский пал жертвой своей привычки якшаться с кем попало! Он не только позволял всему этому отребью фамильярничать, но даже выпивал вместе с ними. Да-да, я сама видела, своими глазами, в мастерской у Алтунина, как Корниеловский пил водку с Мусинским, Алтуниным и Вартиковым!
Алтунин, бывший фабричный механик, был «машинистом», иначе говоря — мастером, чинившим различные механизмы и аппараты. Он приятельствовал с Мусинским, но, как поняла Вера, стоял в местной иерархии ступенькой ниже его.
— Никому из них и в голову не придет обижаться на Сиверского за его принципиальность, не говоря уже о мести, потому что Михаил Дмитриевич умеет держать дистанцию, — продолжала Амалия Густавовна. — Он — начальник, а начальство от бога, стало быть, и обижаться не за что. А Корниеловского эта публика воспринимала как своего, потому Вартиков и не смог простить ему… кхм… предательства. У черни своеобразное понимание принципа талиона. Ты меня должности лишил, а я тебя за это задушу. Ох, люди, люди, что же вы творите?!
Амалия Густавовна сделала паузу для того, чтобы выпить очередную рюмку ликера.
— А я краем уха слышала, что Корниеловскому мог отомстить Чардынин, — сказала Вера. — Якобы Корниеловский отбил у него невесту.
— Помилуйте! — от удивления гримерша чуть не поперхнулась ликером. — Какую невесту? Варягину, что ли? Да Петр Иванович небось рад был без памяти, когда избавился от такой обузы! Это же не женщина, а вымышленная многозначительность! Петру Ивановичу деликатность мешала с ней расстаться, а тут очень удачно подвернулся Корниеловский — о какой мести может идти речь? Разве кто мстит своему благодетелю? Да и надо знать Петра Ивановича так, как знаю его я, чтобы понимать, что этот добрейший человек муху не способен прихлопнуть, не то что человека задушить! Если какая-то муха вдруг начинает докучать Петру Ивановичу, то он ловит ее в кулак и выпускает в окно — лети, мол, своей дорогой, не докучай. Петр Иванович даже во время съемок безукоризненно вежлив, а будет вам известно, Вера Васильевна, что съемки картины — это своего рода поле боя, на котором позволяется забывать о приличиях в интересах дела. Некоторые режиссеры, например Василий Максимович, могут выразиться так, что стены покраснеют. Некоторые, но не Петр Иванович, который голоса ни на кого ни разу не повысил. И этот человек — убийца-душитель? Не смешите меня, умоляю вас!
— Я, собственно, передаю то, что слышала. — Вера изобразила сдержанную, немного виноватую улыбку. — Люди много чего говорят. Например, один красивый брюнет, с такой вот, — она повертела пальцем возле переносицы, — горбинкой на носу, говорил, что убитый кого-то шантажировал.
— Рутковский? — скривилась Амалия Густавовна, догадавшись, о ком идет речь. — Разве можно верить этому самовлюбленному болвану? Рутковский соврет — недорого возьмет! Может, Корниеловский кого-то и шантажировал, только у нас ведь не Версаль, у нас шантажистов не убивают. Посудите сами, кого и чем он мог шантажировать? Павла Оскаровича тем, что его жена узнает о романе с Джанковской? Или Мозжарова тем, что он по осени вел втихаря переговоры с Дранковым? [487] Так об этих, с позволения сказать, «тайнах» все и так знают!
— Но обычно шантажируют как раз тем, чего никто не знает. — Вере не хотелось расставаться со столь привлекательным мотивом. — Вдруг кто-то из сотрудников совсем не тот, за кого он себя выдает, и Корниеловскому это стало известно? Бывают же у людей тщательно скрываемые тайны, Амалия Густавовна.
— Бывают, — согласилась та, доставая из коробки новую пахитоску и вставляя ее в мундштук. — Но только не у нас. У нас все как на ладони, со всеми своими тайнами и секретами. Такое вот spйcificitй, [488] маленький мирок, в котором всем все про всех известно. Вплоть до того, что Чардынин любит к чаю баранки, а Инесса Елецкая предпочитает марципановое печенье. Вы скоро сами в этом убедитесь. Почему вы улыбаетесь? Не верите? Думаете, что Амалия Густавовна вас обманывает?
— Нет, что вы! — Вера отрицательно затрясла головой. — Я так не думаю.
— Я никогда никого не обманывала! — прочувствованно сказала Амалия Густавовна. — Разве что некоторых мужчин, но это было так давно, что незачем и вспоминать.
Дождавшись, пока собеседница сделает смачную затяжку и выпустит одно за другим три дымовых кольца, Вера предприняла последнюю попытку.
— Я вам верю, — повторила она, переводя взгляд на портрет Нобеля, и, словно размышляя вслух, сказала: — Но из любого правила непременно существуют исключения…
— Это верно! — согласилась Амалия Густавовна. — Существуют. Наше исключение называется Владиславом Казимировичем Стахевичем.
«Стахевич, режиссер-аниматор, — вспомнила Вера. — Виленский поляк, родители были бунтовщиками, боровшимися за независимость Польши. Отец убит в перестрелке с жандармами, мать умерла от чахотки, воспитывался у тетки. Атлет-гиревик. Снимает картины в технике объемной анимации».
— Вот это — настоящий чеховский «человек в футляре»! — Амалия Густавовна говорила с выраженным неодобрением, кривя свои полные губы, несмотря на возраст не утратившие чувственности. — Нет, не в футляре — в сейфе! Замкнут, нелюдим, весьма недобр, скрытен. Невозможно понять, что у него на уме, но стоит только взглянуть, как сразу чувствуется, что ничего хорошего там быть не может. Крайне неприятный тип этот Стахевич! Но дело свое знает, за что его Александр Алексеевич и ценит. Снимает разных букашек из папье-маше, совсем как живых! Но этим все его достоинства исчерпываются. У меня при взгляде на него здесь, — Амалия Густавовна положила короткопалую руку на свою объемистую грудь, — холодом тянет. Слава богу, что Стахевич работает дома и редко появляется в ателье. Ему даже жалованье домой возят, такие у него privilиges [489].
«Пусть он работает дома, но все равно же имеет отношение к киноателье», — подумала Вера и попыталась вытащить из Амалии Густавовны еще что-нибудь о Стахевиче. Но та, к великому Вериному сожалению, ничего интересного рассказать не смогла, только талдычила про скрытность и замкнутость да про «холод на душе». А потом и вовсе ударилась в воспоминания о драматическом театре Анны Алексеевны Бренко, в котором когда-то училась азам своей профессии. Вспоминала целый час, до тех пор, пока ее не позвали гримировать актеров, снимавшихся в «Го́ре Сарры».