Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
В номер Вера подниматься не стала – прошла через большой и аляповато-безвкусно отделанный (колонны, тут и там лепнина прямо свешивается с потолка, будто виноградные грозди, а позолоты, позолоты-то сколько!) зал в ресторан. Ресторан гостиницы «Ореанда» считался лучшим в городе.
– И то верно, – одобрил Владимир. – Обедать пора, я уже проголодался.
До обеда было еще добрых два часа. Есть Вере совсем не хотелось. И уединения ей тоже не хотелось. Хотелось под крышу, в тепло, и чтобы вокруг было много публики. Публика отвлекает и отчасти развлекает. Но просто так в ресторане сидеть неудобно, поэтому Вера заказала цветную капусту под соусом самбаен, а на десерт маседуан. Есть зимой маседуан – это словно бросить вызов, непонятно только кому. Зима, а я ем фруктовый десерт. Откуда у них столько фруктов зимой? Из Турции, что ли, привозят? Контрабанда?
– Ты не против, если после обеда я полчасика побуду в курительной? – спросил Владимир. – Не станешь скучать?
В курительную Владимир ходил не столько для того, чтобы выкурить сигару, а больше для того, чтобы пообщаться с другими постояльцами, почитать газеты, обсудить новости. В Португалии неспокойно, в Тифлисской губернии живет женщина ста шестидесяти семи лет от роду, морское министерство собирается строить на Черном море какие-то огромные и непобедимые корабли-броненосцы… До всего Владимиру есть дело, все его интересует. Кроме семьи. Да и есть ли она, семья-то? Пора выяснить и определиться.
– После обеда нам нужно будет поговорить. – Вера посмотрела в глаза мужу. – О важном. О том, что касается нас двоих. А потом я хочу уехать в Москву. Чем быстрее, тем лучше. Желательно завтра.
– Но, Вера… – Владимир зачем-то начал оглядываться по сторонам, словно искал муху, внезапно укусившую его жену. – Мы же всего три дня как приехали… Летом не удалось, так хоть сейчас… Ты же только-только пришла в себя после парохода…
Волны немилосердно качали небольшой пароход. Вера испытала все «прелести» морской болезни. Страшнее всего было извергать содержимое желудка на глазах у мужа. Вера дико этого стеснялась. Славное зрелище – ничего не скажешь. Насмотришься – и совсем охладеешь.
– Ты так ждала, когда же мы наконец уедем из Москвы…
Растерянность во взоре Владимира увеличивалась с каждым словом. И адвоката можно поставить в тупик. Вера ценила в мужчинах силу, смелость, хладнокровие, но растерянность Владимира ей неожиданно пришлась по душе. Не такой уж он и сухарь и педант, каким хочет казаться. Или это маска?
– А теперь я не могу дождаться, когда мы уедем в Москву, – сказала Вера. – Прости, но я искренне верила, что эта поездка поможет нам что-то… исправить…
Вера чуть было не сказала «склеить», но вовремя остановилась. «Склеить» прозвучало бы как приговор. Приговор всему. «Исправить» – это правильное слово, все всегда можно исправить, стоит только захотеть.
Или почти все, но попытаться все равно стоит.
– Я никак не могу попасть в такт музыки этого милого города. – Вера умолчала о том, что, по ее мнению, в такт они могут попасть только вдвоем, – и как-то мне здесь… неловко.
– Может, нам стоит переехать в Коктебель? – Владимиру явно не хотелось возвращаться в Москву так скоро. – Там зимой пусто, легко можно найти свободную дачу и пожить вдвоем вдали от шума городского. Только ты и я… И еще море. Мне почему-то кажется, что там тебе понравится.
– Коктебель?
Вера покатала на языке это круглое слово и сразу же вспомнила, что Машенька в прошлом году ездила в Коктебель с каким-то литератором, у него еще была редкая и трудная для запоминания фамилия – не то Бортко-Зиновский, не то Зинько-Боровский, не то еще как-то похоже.
– Только ты и я? – Вера всмотрелась в глаза мужа, стараясь постичь смысл, вложенный им в эти слова. – Звучит заманчиво.
– Ну а если не понравится, то уедем. – Владимир заметно приободрился. – Что теперь поделать. Не всем нравится зимой у моря. Летом приедем, летом непременно…
– Сначала нам надо поговорить, – напомнила Вера. – О важном. А там будет видно…
Ее внезапно посетило странное видение. Сцена, рояль, возле рояля стоит худощавый бледный мужчина во фраке и под аккомпанемент невидимого пианиста поет что-то неслышное. При этом он смотрит на Веру своими большими выразительными глазами и протягивает к ней руки. Вера попыталась прочесть по губам, о чем поет незнакомец, но смогла разобрать всего два слова «ресницы» и «печаль».
Печаль, везде печаль. А еще говорят, что в семнадцать лет долго печалиться невозможно. Говорят, что надо верить в то, что все плохое осталось позади и впереди тебя ожидает только хорошее. Говорят, что в семнадцать лет в это можно поверить искренне. Во всяком случае, так считают мама и сестра Надя. То есть мама считает, а Надя ей подражает.
Повернуть бы все вспять, на восемь месяцев назад, а может, и года на полтора… Но как вернуть? Вернуть невозможно. Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait [446]. Грустно…
«Какая «vieillesse»? [447] – вдруг ужаснулась собственным мыслям Вера. – До «vieillesse» мне так далеко, можно считать, что никакой «vieillesse» не существует! И вообще судьба человека зависит от него самого. Если я не хочу стареть, то не буду. Не буду, и все тут! Ни за что не соглашусь стареть! Не желаю!»
Где-то в горних заоблачных высях снова раскрылась книга Вериной судьбы, и все та же бесстрастная рука записала в ней: «Не желает стареть».
Виктор Полонский
Опасная игра Веры Холодной
«Нужно известное величие души, чтобы понять красоту риска, жертвы, гибели. Только для благородного человека риск есть «благородное дело». Одни это понимают сразу, другие — никогда».
1
«Новогодний «подарок» в виде простуд и ангин рискуют получить зрители синематографа «Ампир» на Остоженке. По непонятным причинам в последние дни в зрительном зале холодно, почти как на улице. Управляющий синематографом г-н Зинчковский не смог сказать по этому поводу ничего вразумительного. «Нынче стоят сильные морозы», — повторял он возмущенным зрителям и категорически отказался возвращать им уплаченные за билеты деньги».
Воздух колыхнулся, перед глазами мелькнула неясная стремительная тень, железным обручем сдавило горло. Вера не успела вздрогнуть или ойкнуть, так быстро все произошло.
«Умирать станете дважды… — зазвучали в ушах слова гадалки. — Не спрашивайте, как и почему, я сама не знаю, так показали карты…»
Напевному голосу гадалки гармонично аккомпанировал мелодичный звон множества маленьких, невесть откуда взявшихся колокольчиков.
«Сначала одна смерть, а потом, много позже, другая…»
Обруч не только душил, но и тянул назад, поэтому Вера инстинктивно подалась вперед и попыталась оттянуть его правой рукой, позабыв про то, что в ней была вязальная спица. Спица больно кольнула в щеку.
«Это не сон, — машинально отметила Вера. — Кто-то хочет меня убить…»
На ощупь обруч оказался веревкой — толстой, витой, шершавой. Попытка хоть немного оттянуть ее оказалась безуспешной, потому что веревка глубоко впилась в Верину шею — мизинца не просунуть.
Невозможно вообразить, чтобы человек, которому вот-вот предстоит умереть, да еще и столь мученической смертью — от удавливания, — был бы способен испытывать радость, но Вера и впрямь обрадовалась. Или, если точнее, почувствовала волнение, похожее на то, которое испытывает охотник, увидевший между деревьями медвежий силуэт. Человек, которого она так долго и так безуспешно пыталась найти, был рядом. Ответ на загадку, которую все никак не получалось разгадать, стоял за ее спиной. Изловчиться бы, извернуться, увидеть лицо и позвать на помощь…