Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

Когда Алексей перевел разговор на вчерашнюю трагедию, Вера разрыдалась. И Клашу было жаль, боль в душе не улеглась, прошли всего лишь сутки, и страшно было представлять, как все они могли отравиться и умереть. Когда она успокоилась, Алексей сказал, что сегодня около полудня он проезжал по Милютинскому переулку и заглянул в контору к брату – подбодрить и узнать, не требуется ли какая-нибудь помощь. Похвалил Владимира за самообладание, Веру тоже похвалил за компанию, хоть и не заслужила она похвалы. Какое тут самообладание, когда она только что плакала? Была у Веры одна особенность. На людях, при чужих, ей легче удавалось сохранять самообладание при разных потрясениях, чем в кругу близких. Еще с детства так повелось. Получит, бывало, плохую отметку или замечание, в гимназии держится, по дороге домой держится, а как придет, так уронит ранец прямо в коридоре и расплачется в голос.
Вера осторожно поинтересовалась, не считает ли Алексей, что эта трагедия может быть связана с ее тайными делами, но Алексей решительно покачал головой и сказал, что здесь явно просматриваются происки кого-то из противников Владимира, у которых он выиграл дело. Может, чей-то клиент решил отомстить, а может, и адвокат. Адвокаты тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо, в том числе и жажда мести. Вся Москва помнит, как в феврале прошлого года присяжный поверенный Соргучко подослал убийц к своему коллеге Ергалинскому из-за того, что тот «обставил» Соргучко в суде. А Вера-то в наивности своей считала адвокатское дело спокойным занятием…
Ехать домой было страшно. Совсем как головой в омут, прыжок в неизвестность. Чем же все закончится? Мелькнула мысль попросить Алексея поехать с ней, но Вера тотчас же ее отогнала. Это уж совсем белыми нитками будет шито – приехала оправдываться вместе с защитником. Нет, она должна справиться сама.
Вера ехала и тряслась. На сей раз не по причине плохих рессор (пролетка была новехонькой, и извозчик был тоже «новеньким», молодым, с гладким, безбородым еще лицом), а по причине внутренней дрожи. Вере казалось, что сердце ее подвесили на ниточке, и чья-то злая настойчивая рука за эту ниточку то и дело дергает. Сердце трепыхается, а если ниточка не выдержит и оборвется, то сердце упадет куда-то вниз… Дурацкое было чувство, словами и не описать. Впоследствии Вера вспоминала о нем именно так – сердце, подвешенное на ниточке. Никогда в жизни ничего подобного она не испытывала. Боялась, волновалась, переживала, но вот так, чтобы понимать, что счастье твое висит на тонкой ниточке, на волоске. Одно неосторожное движение – и ничего уже нельзя будет поправить. А ведь Вере уже не только за себя теперь решать, но и за ребенка. Он еще не родился, но он уже есть… За двоих решать вдвойне страшно.
Вера настолько взволновалась, что когда Владимир открыл ей дверь, повисла у него на шее и разрыдалась в голос, по-простонародному, с подвываниями, подвизгиваниями и еще какими-то некомильфотными звуками. Владимир как стоял, так и остался стоять, только дверь закрыл, чтобы не беспокоить соседа, отпущенного днем из больницы на домашнее лечение. Он гладил Веру по голове, с которой свалилась шляпка, гладил по вздрагивающей спине, целовал в макушку, и это выражение нежной приязни придавало Вере уверенности в том, что их объяснение закончится хорошо. Ей от этого поскорее успокоиться бы, а она, напротив, все лила и лила слезы, словно хотела смыть ими все плохое. Рядом что-то спросила Ульяна и больше не спрашивала – должно быть, Владимир отослал ее жестом. Сам он ничего не говорил, только гладил и целовал, целовал и гладил, а когда Вера выплакалась, увел ее в спальню, где помог переодеться в домашний халат, усадил в кровати, заботливо укутал одеялом, принес сладкого чаю с коньяком и спросил, не голодна ли Вера. С коньяком Вера пить чай не стала, испугавшись, что от столь частого употребления коньяка ее малютка еще в материнской утробе станет горьким пьяницей, и попросила дать ей просто чаю с сахаром. Владимир посмотрел на нее своим коронным проницательным взглядом и осторожно осведомился, не припасено ли у Веры для него какого-нибудь радостного известия. Вера все и выложила, правда, с оговоркой, что сама еще до конца не уверена, поскольку не показывалась доктору.
 
– Вот так новость! – радостно повторял Владимир, хлопая себя ладонями по коленам. – Вот так радость! Мне кажется, что это непременно будет мальчик. Давай назовем его Коленькой? Милая, тебе нравится имя Николай?
– Нравится, – ответила Вера. – А если родится девочка?
– Девочку мы назовем Оленькой или Любочкой! – не раздумывая, решил Владимир. – Нет – Любочкой! Только Любочкой и никак иначе! Это же дитя нашей любви, стало быть, зваться ей Любовью!
– Хорошо, – покорно согласилась Вера, чувствуя, что ничего страшного сегодня уже не случится, и весьма этому радуясь. – Мальчика мы назовем Коленькой, а девочку – Любочкой. Но до рождения ребенка еще так далеко…
Владимир, однако, завелся, и его было не остановить. Совсем как его «Лорелею», когда она несется на полном ходу. Коленьке он напророчил блестящую адвокатскую карьеру («Это будет второй Плевако [437], вот увидишь!»), а Любочку сделал оперной певицей (у Веры завистливо, хоть и нехорошо завидовать собственным детям, сжалось сердце). Потом вдруг звонко хлопнул себя ладонью по лбу и виновато сказал:
– Что же это я! Ты, верно, хочешь знать, кто был сегодня со мной в «Шантеклере»? Алексей мне попенял по-братски на мое поведение…
– Алексей?! – переспросила Вера. – Когда?
– Как только проводил тебя, так сразу же мне протелефонировал и отчитал за то, что я, увидев тебя, не подошел, а, напротив, ушел, не сказав ни слова. Ты уж меня прости, выглядело это бестактно, но дело в том, что у меня имелись на то причины. Дама, которая была со мной, это моя новая клиентка, вдова Бландова-старшего. Знаешь братьев Бландовых? Молочный завод на Божедомке, колбасная фабрика на Новослободской и на Рыбинской макаронная? У них еще в Кисловодске сыроварни и магазины… Да, слышала, конечно, Бландовых все знают. Так вот старший из Бландовых, Владимир Иванович, которого все считали убежденным холостяком, незадолго до своей кончины женился. При дележе наследства его вдова почувствовала себя обделенной, и, должен заметить, что основания для этого у нее имеются, причем довольно веские. Около года она пыталась решить дело миром, а когда отчаялась, то обратилась ко мне. Полина Михайловна, так ее зовут, женщина крайне нервная и крайне недоверчивая. Ей меня рекомендовал профессор Нейдинг, Иван Иванович, наш общий знакомый, иначе бы она со мной дела иметь не стала, впрочем, это не важно… Важно то, что контора моя находится напротив конторы Московского попечительного комитета о бедных при Императорском человеколюбивом обществе, активным членом которого является младший Бландов, Николай Иванович, с которым вдова и собирается судиться. До поры до времени ей не хочется, чтобы Николай Иванович прознал о том, что она надумала обратиться к адвокатам. Она опасается, что он тогда может предпринять кое-какие шаги к сокрытию части капиталов. Я склонен подозревать, что при желании он давно скрыл все, что хотел, но Полина Михайловна категорически отказалась приходить ко мне в контору и потребовала встречи где-нибудь в таком месте, куда купцы и вообще солидные люди не ходят. А то увидит ее кто-нибудь со мной и расскажет деверю. Я и предложил «Шантеклер». Место новое, публика там совершенно несолидная и невозможно представить, чтобы Бландов или кто-то из его круга туда наведывался. А еще там в меру шумно. Не настолько, чтобы нельзя было разговаривать, но достаточно для того, чтобы за соседними столиками не могли подслушать нашего разговора. Когда же я увидел тебя с Алешиным приятелем…
 
Милый, милый Алексей, подумала Вера, преисполняясь благодарности к деверю. Поговорил с братом раньше ее, избавил от трудного объяснения. И устроил все так, чтобы Вера об этом разговоре заранее не знала. Как это тонко, как умно…