Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
Вера слушала заинтересованно. Ей еще никогда не приходилось снимать слепки с ключей. Она подумала, что, наверное, и не придется. Скорее всего, Алексей или Сильванский заберут коробочку и вернут с отпечатками. Только не с настоящими, а с другими. Пусть тайный агент Спаннокки во французском посольстве (ясно же, что у него там кто-то есть) попробует открыть ими шкаф!
– Да спрячьте же наконец! – раздраженно сказал Спаннокки. – Не привлекайте внимания.
Вера спохватилась и убрала коробочку, оказавшуюся весьма увесистой (глина же), в сумочку.
– Только на этот раз обойдитесь без снотворного! – строго предупредил Спаннокки. – Снотворное – грубый прием. Лучше используйте вина и коньяк, тем более что Декассе большой любитель выпить. В вашем обществе он непременно расслабится, будет чувствовать себя вольно, и вам не составит труда хорошенько его подпоить. Особенно если вы станете провозглашать тосты за Францию, за французов, за великую французскую культуру. – На губах Спаннокки мелькнула саркастическая усмешка. – За Наполеона Бонапарта тоже выпейте, ведь все французы бонапартисты. Только сами, смотрите, не напейтесь…
– Не напьюсь, – пообещала Вера. – Нет такой привычки.
– Оно и к лучшему, – одобрил Спаннокки. – Декассе пробудет в Москве до одиннадцатого июля. Он любит Москву и всегда остается в ней подолгу. Я уезжаю днем позже. Как только снимете слепки, дайте мне знать. Я остановился в «Лейпциге». Спрашивайте Франца Даукшу-Юркевича, коммерсанта. Не застанете, так оставьте записку. Подпишите своим именем, без фамилии, и напишите, что ваше желание исполнилось. Увидев эти слова, я буду знать, что слепки у вас, и свяжусь с вами по телефону. Ну и запомните на всякий случай, что по средам и субботам я бываю у Крынкина. Начиная с восьми часов меня наверняка можно застать там. Если я буду не один, то подходить не надо. Пройдите мимо, чтобы я вас увидел, и сядьте за свободный стол. Я подойду к вам сам. Пятьсот рублей аванса вы уже получили, в обмен на слепки получите еще пятьсот. Не вижу радости на вашем лице. Разве мало тысячи рублей за такой пустяк? Да вдобавок вам и от Декассе что-то перепадет…
– Не забывайтесь! – возмутилась Вера. – Что значит «перепадет»? Если вы воспользовались моими обстоятельствами и вынудили меня… То это не дает вам права… Это неблагородно… Я вам не публичная девка…
Возмущение было искренним только наполовину. Что толку возмущаться, когда имеешь дело с негодяем? Но Вера почувствовала, что возмущение пришлось бы весьма кстати, и решила разыграть его в полной мере. Так увлеклась, что в самом деле голос задрожал и глаза повлажнели.
– Как можно! – ужаснулся Спаннокки. – Вы – и публичная девка? Что за сравнения? Если уж сравнивать, то лучше с la Dame aux Camélias [416]! Вы читали этот роман?
«Хрен редьки не слаще», – вспомнила Вера грубоватое простонародное присловье.
– Читала, но не могу понять, что общего между мной и la Dame aux Camйlias? – с оттенком сварливости поинтересовалась Вера. – Она, кажется, была содержанкой…
– Она была благородной женщиной! – ловко вывернулся Спаннокки. – Так же, как и вы…
Наговорив Вере целую кучу комплиментов, Спаннокки вдруг заторопился и ушел в сторону Тверской. На этот раз портфелем не махал и шел быстрым, а не променадным шагом. Вера тоже поторопилась уйти, потому что сидеть на бульваре одной, даже без книги, было совсем неловко. Только пошла не к Тверской, а к Никитским Воротам. Букет намеренно забыла на скамейке, ну его. У Никитских Ворот она села на извозчика и поехала домой.
Вечером того же дня у Веры состоялась еще одна встреча, на этот раз с Сильванским, в Александровском саду. Сильванский сильно удивил. Во-первых, тем, что выслушал Веру совершенно спокойно, без каких-либо эмоций. Вера уже успела привыкнуть к участию, которое проявлял Алексей, и подобное отношение показалось ей обидным. В голове тут же зароились мысли о том, что она никому ничем не обязана и помогает Алексею, то есть старается на благо России исключительно по собственной воле и оттого заслуживает особого отношения, но Вера прогнала их, как неуместные и даже вредные. Помогаешь, так помогай, и нечего обижаться. Алексей – близкий родственник, а Сильванский – совершенно посторонний человек. Разумеется, и отношение к ней у каждого свое. У одного родственное, у другого – исключительно деловое. Иначе и быть не может.
Второму удивившему ее обстоятельству Вера не смогла найти объяснения, поэтому ограничилась неопределенным «наверное, так надо». Вера ожидала, что Сильванский заберет у нее коробочку с глиной и скажет что-нибудь вроде «не беспокойтесь, я все устрою», но он вместо этого сказал, что хотел бы получить слепки на пару часов прежде того, как они будут отданы Спаннокки. Сказано это было таким тоном, который полностью исключал сомнения в том, что Вере придется выполнить поручение Спаннокки.
Отказываться от сотрудничества было неловко, даже стыдно. Это означало не исполнить своего долга, подвести Алексея и потерять самоуважение. И в какой-то мере скучно, потому что Вере уже начинала нравиться такая жизнь, пусть и непростая, но интересная. Взыграло ретивое, как сказал поэт, проснулся доселе спавший авантюризм, короче говоря, коготок увяз, и увяз крепко. Как бы теперь всей птичке не пропасть.
Простившись с Сильванским, Вера отправилась на Моховую, в аптеку товарищества «Виснер и Эльгас», где за семьдесят пять копеек приобрела пузырек с новейшим патентованным снотворным средством «Бромогер».
– Всего дюжина капель, и сладкий десятичасовой сон вам обеспечен! – сказал седенький улыбчивый аптекарь, передавая Вере покупку, вложенную в бумажный пакетик с буквами «В» и «Э». – Действует почти сразу, «Отче наш» не успеете прочесть, как заснете. И что самое приятное, утром не будете испытывать ни головной боли, ни других неприятных ощущений. Последнее достижение фармацевтической науки…
Пузырек был маленьким, если не сказать – крошечным. «За семьдесят пять копеек могли бы и побольше наливать», – подумала Вера, но тут же сообразила, что пузырек такого размера можно легко спрятать даже в ее кулачке, а стало быть, и управляться с ним можно незаметнее.
Не хотелось дважды наступать на одни и те же грабли и еще больше не хотелось доводить общение с полковником Декассе до чего-то такого, непоправимого, о чем впоследствии пришлось бы жалеть. Долг долгом, а честь честью. С пузырьком патентованного снотворного средства «Бромогер» Вере было как-то спокойнее. Если Декассе, как сказал Спаннокки, любит выпить, то он не догадается, что заснул от снотворного, подумает, что просто хватил лишку.
12
«Талантливый композитор А. Н. Скрябин, музыка которого за последние годы приобрела чрезвычайную популярность, окончательно переселился в Москву из Бельгии, где жил долгое время. Лето композитор проводит в Подмосковье».
* * *«В Малый театр к молодой актрисе Непрядвиной вчера днем явился ее бывший сожитель – распорядитель ресторана «Славянский базар» Сахно с намерением добиться восстановления между ними прежних отношений. Непрядвина ответила отказом и попросила Сахно удалиться, дабы не мешать репетиции. Тогда Сахно вытащил из кармана бутылку с серной кислотой, откупорил ее и плеснул кислотой в лицо Непрядвиной, а сам вслед за тем выпил оставшееся. Оба несчастных были доставлены в Екатерининскую больницу. Непрядвина лишилась зрения, но осталась жива, а Сахно умер».
Утром неожиданно позвонил Сильванский. Да еще так рано, в девятом часу. Вера только что проводила Владимира и вертелась перед зеркалом, прикидывая, что ей можно надеть сегодня вечером. Прием у графини Олсуфьевой – это не шутка. Великосветское общество. Ну, может, не совсем великосветское, раз Спаннокки добыл приглашение на две персоны, да еще и не заполненное, без указания имени. Впрочем, Спаннокки-то у нас аристократ, граф, да еще и с одним из римских пап в родстве. Ему такое приглашение достать нетрудно. Да и авантюрист он тот еще, вполне мог за рубль или, скажем, за три купить несколько приглашений в типографии, где графиня Олсуфьева их печатает.