Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
12
«Натурщицы обижаются на жен художников, чья ревность лишает их заработка. Многие жены ревнивы настолько, что не позволяют своим мужьям писать натурщиц, предпочитают сами позировать им в костюме Евы. В отличие от натурщиц, жены не считают зазорным давать мужьям советы и предъявлять требования по изображению их в наиболее выгодном свете. Их совершенно не заботит такое понятие, как свобода творческого волеизъявления. Уж не потому ли столь неинтересны все виды обнаженной натуры, выставляющиеся на выставках в последние годы?»
Штабс-ротмистр Немысский, как вынуждена была признать Вера, при всем вернувшемся к нему расположении оказался человеком ограниченным, напрочь лишенным полета фантазии и вообще воображения. Примерно как одноклассница Женя Гатцукина, которая удивлялась разным поэтическим выражениям вроде «ущербного серпика луны» или «налитых колосьев». «Позвольте, – говорила она, морща узенький лобик, – как можно сравнивать луну с серпом? У нее ведь нет ручки, да и вообще она – тело небесное, а серп – крестьянский инструмент. А «налитым» может быть стакан, но никак не колосья!» Кто мог подумать, что такая педантша сбежит из дома с каким-то коммивояжером, не окончив гимназии? Верно говорят – в каждом человеке бес сидит, да не каждый с ним сладит.
– Тайная организация патриотов? Хм… Офицеров? Патриоты все больше в союзы объединяются, причем не в тайные, а в явные… Никогда не слышал о тайных патриотических организациях…
Говоря это, штабс-ротмистр качал головой, щурил левый глаз, смотрел удивленно и вообще демонстрировал все проявления сомнения и недоверия.
– Ignorantia non est argumentum [364], – заметила на это Вера.
Иногда хорошо вставить в речь что-нибудь из латыни. Звучит веско (древнее изречение, прошедшее испытание временем как-никак), и вообще у собеседника создается положительное о тебе впечатление. Немысский, кажется, в латыни был не силен или просто притворился. Пропустил сказанное Верой мимо ушей и начал талдычить свое:
– Нет, это скорее не месть патриотов, а какой-то конфликт интересов. Понять бы, каких именно интересов, и все на свои места бы стало.
– На конфликт интересов все что угодно списать можно, – сказала Вера. – Так мы с вами договоримся до того, что кто-то положил глаз на гостиницу, страстно возжелал ее приобрести и теперь вынуждает к сделке Вильгельмину Александровну.
Сказала просто так, наугад ткнула пальцем, но Немысский ответил, что такое вполне может быть, и поблагодарил за интересную мысль. Ха! Интересную! Как бы не так! Кому так может понадобиться «Альпийская роза», чтобы ради ее приобретения пойти на убийства? В центре Москвы полным-полно гостиниц, и многие из них можно купить. Да и любой доходный дом переделать в гостиницу не составит труда. Или Немысский просто спешил от нее отделаться?
«Ничего, – подумала Вера, идя по Малой Грузинской к Расторгуевскому переулку. – Мы еще увидим, кто из нас прав, господин штабс-ротмистр!» Немного прогулявшись и приведя мысли в порядок, она остановила извозчика и велела отвезти себя в Малый Кисловский переулок. Захотелось проведать мать и сестер. Пора бы уже, давно не виделись, с самой Пасхи.
В Кисловском было скучно, даже не скучно, а нудно. Мать жаловалась на Наденьку, Наденька тайком пожаловалась на мать. Все как обычно. Только Сонечка повеселила взрослостью суждений. Объявила, что по примеру Веры выйдет замуж за адвоката, и перечислила все доводы в пользу подобного решения. Доводы не имели ничего общего с реальной жизнью, но Вера не стала разуверять сестру. Посмеялась и посоветовала выходить замуж по любви, а все остальное приложится. На прощанье совершила обычный ритуал – подняла скатерть в гостиной и сунула под нее три красненьких [365]. Если давать деньги из рук в руки, мать начнет стесняться, отказываться, говорить, что Вера и без того много им помогает, то пальто Сонечке купит, то Наденьке платье и ко всем праздникам непременно денег дает… Ну и так далее. В результате простое действие по передаче денег растянется на четверть часа, к взаимному утруждению. Да вдобавок мать позовет сестер и велит им благодарить Веру. Неловко… Проще уж так – тихо положить под скатерть. Скатерть перестилается ежедневно, деньги там не залежатся, и вообще все уже успели изучить эту Верину привычку. Вон как Сонечка из-за двери выглядывает, не иначе как на что-то деньги нужны. Подозвав сестру взмахом руки, Вера дала ей рубль. Сонечка просияла, повисла на шее и поцеловала Веру раз по семь в каждую щеку. Приятно делать хорошее, когда тебя так пылко благодарят. Наденьке в карман домашнего платья Вера незаметно для матери сунула пять рублей. В шестнадцать лет на всякие разные мелочи столько денег надо… Наденька поблагодарила взглядом, от поцелуев и объятий воздержалась. Она в последнее время стала более сдержанной, повзрослела.
Владимиру Вера сказала, что в Петербург съездила напрасно, и добавила, что больше театром бредить не станет. Летом, конечно, хотелось бы съездить с тети-Лениной антрепризой, но это так, для развлечения, чтобы дома сиднем не сидеть. А спать и видеть себя артисткой – ну уж нет, довольно с нее. При этом почти не пришлось кривить душой, потому что на обратном пути из Петербурга Вера много думала о жизни, в том числе и об актерстве. Снова попутчица в купе оказалась скучной (игуменья Зачатьевского монастыря), так что времени для раздумий было предостаточно. Вера думала-думала и додумалась до того, что поняла всю бесперспективность своих мечтаний о театре. Во-первых, поздновато начинать, в следущем году уже двадцать исполняется. Во-вторых, замужество (во всяком случае, ее замужество) и театральная жизнь несовместимы. Летом с антрепризой муж не отпускает, находя в том урон своей адвокатской репутации. Станет ли отпускать на гастроли? Навряд ли. К тому же одними гастролями дело не закончится. Тетя Лена пару раз обмолвилась, что в провинции начинать актерскую карьеру гораздо сподручнее. Конкуренции там меньше, ролей соответственно больше, зритель гораздо душевнее пресыщенного столичного… Все, может, так и есть, но кто отпустит Веру в провинцию? Опять же, если родится ребенок… В результате на залитую солнцем платформу Николаевского вокзала сошла женщина, избавившаяся от своих иллюзий. Или почти избавившаяся, что суть одно и то же.
Владимир глубины Вериного душевного подвига не прочувствовал, а то бы не стал улыбаться и называть мечты об актерстве «блажью». Хороша блажь. Попробуй-ка Вера назови этим словом его увлечение автомобилями, что бы он тогда сказал? Мало ему «Лорелеи» и разных пробегов, так он еще и газету для автомобилистов надумал издавать! На паях с двумя такими же одержимыми автомобилистами! Уже и название придумали «Ауто», то есть «Auto» латинскими буквами. Главный редактор (главный – ха-ха-ха!) – Владимир Холодный. Назвали бы уж просто – «Блажь». Главный редактор – Владимир Блаженный. Василий Блаженный на Руси был, отчего бы Владимиру Блаженному не появиться.
Порой мысли были такими злыми, что Вера сама себе удивлялась: откуда что берется? Она ли это? Та, которую гимназические подруги то и дело упрекали в том, что она смотрит на мир сквозь розовые очки, которые никогда не снимает? Как время меняет людей… Как супружество меняет людей… Как жизнь меняет людей…
В субботу у Вильгельмины Александровны читали свои стихи сразу трое поэтов, правда, чтения эти были какие-то «неосновательные». Стульев перед сценой не расставляли, книг не продавали, и вообще никакого «ажиотажа с придыханиями» (выражение тети Лены) не наблюдалось. Время от времени кто-то взбирался на сцену и что-то там декламировал. Что именно, Вера не слушала, потому что ей сегодня было не до поэзии.
Сначала пришлось дать отчет Вильгельмине Александровне. Та снова увела Веру к себе. Вера подумала о том, что Мирской-Белобородько, скрывшийся с Вильгельминой Александровной в день своей смерти, то есть гибели, за той же дверью, явно был ее агентом. Дал последний отчет, еще не зная, что он будет последним, и был отравлен. Только вот кем?