Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
— Заинтриговали! — улыбнулся газетчик. — А взглянуть разрешите?
— Извольте. — Клим Пантелеевич отошел в сторону.
Померанцев прочел:
«Бродячая собака»,в доходном доме Жа́ко, —ни шпиц, ни фокстерьер,а «русский двор-терьер»,измученный поэзией,он лечится магнезией,страдает от мигрени,своей боится тени.— Оставив эти строки, вы попали в историю!
— Надеюсь, в прямом, а не переносном смысле, — сострил статский советник.
— Это само собой. Вот пожалуйте сюда, на диванчик. Хотя, должен вам признаться, здесь иногда случаются драки. Редко, но случаются. Да-с! На моей памяти была одна. Ее учинил поэт Маяковский. А вообще-то, по правде говоря, под утро нашему брату поэту, уже изрядно захмелевшему, часто кажется, что он если не новый Пушкин, то, по крайней мере, второй Майков или Надсон.
— Вы правы, алкоголь путает мозги, — согласился Ардашев и огляделся.
Центр залы занимал большой круглый стол и тринадцать стульев с высокими спинками. Прямо над ними, на четырех массивных цепях висела причудливая люстра в виде деревянного обода с тринадцатью свечами-лампами. И там, где-то между светильников, виднелась наброшенная белая дамская перчатка, а чуть поодаль — черная театральная полумаска. Стены и даже потолок были расписаны геометрическими фигурами красного, желтого и зеленого цветов. Рядом с диванами располагались невысокие столики.
Постепенно зала заполнялась. Кто-то проходил и в другие комнаты.
— А что, Клим Пантелеевич, может, коньячку? Ваша красненькая почти цела. Так что готов угощать вас за ваши же деньги, — весело пробалагурил газетчик.
— Позвольте, Аристарх Виссарионович, так ведь это клуб, а не ресторация, где разрешено продавать коньяк. Или сухой закон здесь не действует?
— Нет, действует, конечно, но не для всех. Для действительных членов клуба имеются послабления. Водочку здесь подают в бутылках от сельтерской, а коньяк или ром — в заварных чайниках. Есть и легкая закуска. В основном — бутерброды, фрукты, шоколад… Так, значит, заказать коньяку?
— А давайте! — махнул рукой статский советник. — Но с одним условием: за все плачу я.
Померанцев расцвел барбарисом и, разведя руки, изрек:
— С вами трудно спорить.
И прав был журналист: на столике тотчас же появился заварной чайник и чайные стаканы. Не обошлось без порезанного лимона, шоколада «Эйнем», вазы с фруктами и розового винограда.
Вскоре началась официальная часть вечера. Первыми выступили художники. Каждый объяснял свое видение мира и творчества. Время от времени раздавался стук молотка, и из-под красного фонаря выходили напыщенные, как английские лорды, завсегдатаи: Владимир Маяковский, Алексей Толстой, Всеволод Мейерхольд и Аркадий Аверченко. Позже, сорвав аплодисменты, в сопровождении князя Волконского в зал вплыла несравненная Тамара Карсавина. Ее выступление в «Бродячей собаке» запомнилось и Померанцеву. Тогда балерина танцевала под звуки клавесина прямо среди зрителей. А после представления красавицу завалили гирляндами из живых цветов. Усадив артистку в почетное кресло, публика внесла ее на сцену, и там под оглушительные аплодисменты прошла торжественная церемония награждения высшим орденом кабаре — «орденом Собаки». Вроде бы и давно это было, а кажется, — вчера.
Когда официальная часть закончилась, на сцену вышел молодой человек в костюме. Воротник его пиджака почему-то был поднят. На беже-розовой сорочке красовался шелковый бант. Его туфли имели модный желто-коричневый цвет. Он жевал во рту незажженную регалию, держал руки в карманах и молчал, дожидаясь, когда публика, взбудораженная стихами Игоря Северянина, наконец, стихнет. Пронесся шепот: Маяковский. Он молча уставился на одну слишком экзальтированную даму, которая все никак не могла успокоиться и с восхищением повторяла вслух последние строки только что звучавшего стихотворения. Но, встретившись с острым, точно пика, взглядом поэта, блондинка втянула голову в плечи и затихла, как кролик перед удавом. Не отрывая от нее глаз, Маяковский вынул изо рта сигару и разорвал наступившую тишину хлесткими, как удары нагайкой, строками:
Вам, проживающим за оргией оргию,имеющим ванную и теплый клозет!Как вам не стыдно о представленных к Георгиювычитывать из столбцов газет?!Знаете ли вы, бездарные, многие,думающие, нажраться лучше как, —может быть, сейчас бомбой ногивыдрало у Петрова поручика?..Он чиркнул карманной зажигательницей и закурил. И в тот момент, когда пламя осветило его лицо, раздался душераздирающий вопль. Кричала та самая дама, которую поэт только что избрал жертвой и «гипнотизировал». Послышалось чье-то возмущение, кто-то засвистел. С диванов в адрес Маяковского полетели оскорбления. Стихотворец хотел направиться туда, откуда доносились ругательства, но его остановили и увели в другую комнату.
На подмостки выбрался какой-то человек. Он был довольно высокого роста, в костюмной паре и в галстуке, с увесистым носом и аккуратными усиками. Нос-картошка выделялся и, кажется, жил своей собственной жизнью, независимой от остального лица. Теребя цепочку карманных часов, он принялся успокаивать публику, поясняя, что прозвучавшее произведение не имело никакого отношения к гостям.
— Кто это? — осведомился Ардашев.
— Николай Корнейчуков, известен под псевдонимом Корней Чуковский, литератор, — пояснил Померанцев. — Один из завсегдатаев нашего клуба.
— Послушайте-ка, Аристарх Виссарионович, вы помните «Метрессу»?
— Конечно. А что?
— А не могли бы вы прочесть это стихотворение со сцены?
— Могу, но зачем?
— Не сочтите за труд, Аристарх Виссарионович, ублажите! И еще: если вас посчитают автором — не отказывайтесь. Просто молчите, и все. Договорились?
— Ну, хорошо. Раз сам Ардашев просит — отказывать нельзя.
Репортер подошел к Чуковскому, перекинулся с ним парой слов и поднялся на сцену.
Публика затихла. В программе вечера не было ни Маяковского, ни Померанцева. И какой фортель выкинет новый выступающий — было неведомо.
Газетчик оглядел залу и совсем негромко, постепенно добавляя голос, стал декламировать:
Фильдеперсовые чулочки,Платье с кружевом аграмант,Жизнь, разрезанная на кусочки,И герленовский аромат.Ты растленная прелюбодейка,Лента красная на снегу,И волшебница, и злодейка,Лодка, брошенная на берегу.Ты ночная черная птица,Что с надрывом кричит вновь и вновь,Ты разорванная страница,Ты погибель моя и любовь.Недописанные строчки,Недосказанные слова,Я поставил пока три точки, —Незаконченная глава…Когда он умолк, зал разразился овациями. Многие вставали с мест и хлопали стоя. Едва он сошел со сцены, как отовсюду к нему устремилась публика. Кто-то жал руку, а кто-то просил автограф. Не успел журналист сесть на диван, как перед ним выросла фигура художника Шкловского, который уже находился в изрядном подпитии.
— Так, стало быть, Аристаша, ты и есть Супостат? — слегка покачиваясь, проронил он.