Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— Я не буду…
— Что не будешь?
— Мыть…
— Не ндра-авится? — залился хохотом жулик, и от смеха у него судорожно заходил поросший грязной щетиной кадык. Он вытащил финку и, перебирая пальцами рукоять, приставил острие к ребрам Шахманского.
Арестант неожиданно схватил лезвие и резко потянул на себя. Он почувствовал, как обожгло пламенем ладонь и защипало внутри. Выронив от боли нож, Аркадий вдруг зарычал, крепко обхватил голову обидчика обеими руками и, надавливая большими пальцами на его глазницы, впился зубами в горло. Из перегрызенной шеи брызнул алый фонтан. Вор захрипел, словно заколотая овца, и обмяк. Шахманский тут же отнял руки от его головы. Тяжелым мешком тело шлепнулось на пол, но еще продолжало стонать, издавая булькающие звуки.
Он вытер рукавом окровавленные губы и растерянно осмотрелся: рубашка и разрезанная ладонь были залиты чужой кровью. Во рту чувствовался ее солоноватый привкус. Его трясло. Оторопевшие сокамерники испуганно вжались в нары.
— Так тому, значит, и бы… — не успел договорить коллежский секретарь, как сзади кто-то бросился ему в ноги. Арестант упал. Внезапно на него налетела осмелевшая толпа и принялась остервенело избивать. Сидельцы не могли ему простить, что своим поступком он пробудил в них совесть, давно обросшую мхом пресмыкательства.
Дверь запела одну и ту же заунывную песнь, и на пороге, в сопровождении конвоя, возник начальник сыскного отделения.
— По местам! — послышался окрик тюремных надзирателей.
Рассыпанным горохом заключенные разлетелись по камере.
Поляничко приподнял голову Аркадия и горько вздохнул:
— Эх ты, душа эфиопская, что же ты натворил? А? И зачем? — сокрушался полицейский. — Доктора сюда! Быстро!
Открыв глаза, Шахманский задвигал рассеченными губами, пытаясь что-то выговорить, но, обессилев, потерял сознание. Рядом с ним, в огромной кровяной луже, извиваясь дождевым червем, корчился в предсмертных судорогах Яшка-кровосос.
  
22
 
Допрос
 
— Зря вы, голубушка, выдумали сию сказочку. Все равно полюбовничку вашему не поможете, — ухмылялся в усы Каширин. — Небось господин Ардашев надоумил вас показания изменить, а? Он? Ты лучше признайся, любезная, а то ведь, не ровен час, арестую за обман, и пойдешь пешком на Сахалин… А знаешь, что в дороге с такими красавицами делают? Не знаешь? Так ничего, я сейчас расскажу. Ладно, ладно, не хнычь! — Полицейский поднялся из-за стола, обошел вокруг плачущей свидетельницы и, осмотрев ее оценивающим взглядом, добавил: — Ну, хорошо, может быть, я тебе и поверю. Только расскажи мне, милая, подробненько, как вы с Шахманским этим самым дельцем-то занимались и сколько раз! — Помощник начальника сыскного отделения с удовольствием наблюдал, как у женщины начали краснеть кончики ушей, затем порозовели щеки и все чаще волнительно вздымалась грудь. — Тут скромничать нечего. Отвечай как перед… доктором!
— Да как же это я вам поведаю? Это грех… О нем даже батюшка не спрашивает. Я же сказала вам, что мы с Аркадием Викторовичем делали это как муж и жена…
— Да как ты смеешь, блудница, упоминать сии святые слова! А хочешь, возьму и вызову сюда твоего благоверного и при нем допрошу! А? Желаешь? — Горничная испуганно замотала головой. — Боязно, значит… — Пожирая Анну жадными глазами, он поправил шашку и вплотную приблизился к женщине. — А то пусть бы этот рогоносец послушал, как его любимая женушка в кустах с душегубом развлекалась! А? Признавайся! Веселилась? Потаскуха! Веселилась? — Полицейский поднял Перетягину со стула, прижал к себе и начал целовать ее лицо, шею, грудь…
— Отпустите Христа ради, господин полицейский! Не надо!
Тихо подалась назад незапертая дверь, и в ее проеме, как на фотографической пластине, проявились очертания высокой нескладной фигуры с толстым томом уголовного дела.
— Не помешал, Антон Филаретович? — не без доли ехидства поинтересовался Леечкин.
Каширин повернулся, и на его толстом, раскрасневшемся от похоти лице гримасой выступили злоба и разочарование. Он одернул мундир и как ни в чем не бывало проронил:
 
— Вот следователь вас сейчас и допросит… А мне пора. — И он молча покинул кабинет.
Перетягина поправила волосы, одернула платье и, глядя виноватыми глазами на вошедшего, вымолвила:
— Ох и приставучий этот господин полицейский, точно клещ!
— Характеристика правильная, — улыбнулся чиновник, усаживаясь на деревянное кресло. — Что ж, Анна Егоровна. Ранее вы мне дали показания, что вы все время находились неподалеку от своей хозяйки, за исключением того времени, когда ходили в кафе за чаем и пирожными. Однако, как мне стало известно, на самом деле все обстояло несколько иначе, не так ли?
Горничная кивнула и объяснила:
— Елизавета Родионовна разрешила мне погулять и попросила, чтобы потом я сходила за чаем и пирожными. Я пошла к тому самому месту, где меня уже ждал Аркадий… Викторович.
— Как долго вы были с ним?
Женщина пожала плечами:
— Не знаю. Полчаса, а может, и меньше.
— А потом куда вы пошли?
— В кафе.
— Какой дорогой?
— По центральной аллее.
— А Шахманский?
— Он направился туда же, но по тропинке.
— Когда вы пришли в кафе, вы видели там Аркадия Викторовича?
— Да. Он уже сидел за столиком с господином Катарским и его женой.
— Скажите, Анна Егоровна, а Шахманский, случаем, не в калошах был?
— Нет, точно нет. Он был в туфлях… в черных, лакированных.
— А что он держал в руках?
— Ничего, — вспоминая, она наморщила лоб, — ну да, ничего, кроме трости.
— Так, значит, он был с тростью?
— А он всегда с ней ходит.
— А вы ничего странного не заметили в его поведении?
— Да нет. Он был в хорошем настроении…
— А что случилось потом?
— Я пошла обратно. Издалека мне показалось, что хозяйка заснула, ее голова склонилась набок, а когда я подошла ближе — увидела, что она убита. Я стала кричать — никто не отозвался, вот я и побежала к смотровой площадке…
— Ясно. — Леечкин открыл ящик и положил на стол сверток с торчавшими из него калошами. — Узнаете?
— Конечно.
— Кому они принадлежат?
— Аркадию… там же его буквы внутри. Но несколько дней назад они пропали, и он просил меня поспрашивать жильцов — может, кто по ошибке их надел. Я поговорила со всеми, но без толку… А откуда они у вас?
— После убийства вашей хозяйки преступник прошел в этих калошах по песочной дорожке и уже перед главной аллеей снял их и спрятал под туей.
— И потому вы решили, что это Аркадий? — удивленно спросила Нюра. — Нет, господин следователь, нет, — она замотала головой, — он не убивал! — Женщина закрыла лицо руками, сотрясаясь в рыданиях — Он же со мной был. Только вы не думайте про меня плохо… А от мужа я сегодня же уйду. Виновата я перед ним, но что поделаешь? Значит, буду у Господа прощение вымаливать. А этот… ну, который до вас был… он меня грязными словами оскорблял и приставал, как к продажной девке. А грех-то мой единственный в том, что я Аркадия люблю…
— Успокойтесь, пожалуйста, Анна Егоровна, — Леечкин налил из графина воды в стакан и протянул свидетельнице.
Перетягина выпила содержимое, достала из рукава сорочки крошечный носовой платок и вытерла слезы.
— Простите, но я обязан задать вам последний вопрос: как давно вы встречаетесь с Шахманским?
Анна опустила в пол глаза и стыдливо призналась:
— Почитай, уже два года.
— Прочтите протокол и соблаговолите расписаться, вот здесь.
— Чего уж там читать, — скрывая неграмотность, горничная взяла перо, макнула в чернильницу и поставила нетвердую подпись. — А могу я Аркадию посылочку передать?
 
— Конечно. Я сейчас выпишу вам разрешение. Это ему не помешает, — и, помолчав, добавил: — Особенно сейчас.
— Особенно сейчас? — непонимающе переспросила свидетельница. — А что с ним?
— Он находится в тюремном лазарете. Его избили сокамерники.
— Как же это?