Кошмар в августе

Даша отвела глаза. Что-то необъяснимое было в Юлькином поведении. Узнать, что кто-то хочет выпотрошить твой сейф, и продолжать настаивать на расследовании по поводу гибели рыб... Где логика?
— Значит, ты уверена, что эти две истории никак не связаны?
— Уверена.
— Хорошо, — Даша развела руками, — пусть будет по-твоему. Но потом не говори, что я тебя не предупреждала.
  
Глава 22
 
— Такие вот дела.
Генерал Григорьев откинулся в кресле. Его старинный друг генерал ФСБ Забелин лишь коротко качнул головой.
— Да уж, хорошего мало... Я, правда, только одного не пойму, ты-то чего в это дело влезаешь? Какой тебе интерес им лично заниматься?
— Какой интерес! — Григорьев раздраженно оттолкнул пепельницу. — У меня, Михал Федорович, уже давно все интересы за порогом этого кабинета: рыбу на даче половить да с внуками понянчиться. Жил бы я и жил себе спокойно, пенсии дожидался, да разве супруга моя, Зинаида Константиновна, даст мне без инфаркта старость встретить?
— Зиночка? — Забелин удивленно вскинул брови. — А она-то здесь при чем?
— Она, видишь, решила на старости лет бизнесом заняться, деньги мои все до копейки потратить и нервы заодно истрепать.
— Это что ж за бизнес такой? — улыбнулся гость.
— Да строительство коттеджей, будь оно трижды неладно! Там это все и произошло.
Забелин перестал улыбаться. Взгляд стал чуть более внимательным.
— М-да, хорош бизнес, ничего не скажешь.
— Все наши деньги туда вбухала, до последней копейки, все, что на похороны откладывали.
Забелин хохотнул.
— Скажешь тоже — последние! Ты где себя хоронить собрался, на Луне, что ли?
— «На Луне...» Это ты, брат, конечно, загнул. Чтобы в космосе себя похоронить, надо было на Земле больше взяток брать.
— Так чего ж не брал? — Забелин все еще выдерживал шутливый тон.
— Мне хватало. — Несмотря на давнюю дружбу, были темы, которые в разговорах с Забелиным Григорьев старался обходить. — Теперь одна забота: под старость без штанов не остаться.
— Ну, штаны тебе, в случае чего, государство выделит, теплые, с лампасами...
— Радуешься... — Григорьев разлил коньяк из большой хрустальной бутылки. — Тоже, между прочим, взятка, тебе как, горло не дерет?
— Не дерет. Отличный коньяк. — Забелин со знанием дела втянул ноздрями терпкий аромат. — Мне такого, увы, не предлагают.
— Не в том ведомстве служишь.
— Может быть, может быть... Да ведь у меня и проблем твоих нет.
— Проблем... У меня сейчас одна проблема: жену от тюрьмы уберечь. Закатают Зинаиду Константиновну в кутузку, что я делать буду? Для нее оно, может, конечно, и полезно, чтобы дурь из головы выбить, да только неохота передачи таскать и самому себе готовить. — Голос звучал еще твердо, по-генеральски, но в нем слышалась усталость. — А готовит она божественно, ты знаешь.
— Знаю.
— Тогда помоги, Миша. Мне этим делом заниматься никак нельзя.
— Понятно. — Забелин неторопливо смаковал коньяк. — Дело, конечно, не простое, даже можно сказать паршивое, только зря ты меня, Семен Данилыч, за дурака держишь.
— Ты о чем?
— Дао том, что другом называешь, помощи просишь, а правду говорить не хочешь.
Опустив голову, он побагровел. Пунцовая волна медленно поднималась к щекам, к бровям, заливала лоб.
Григорьев смотрел в рюмку и молчал.
— Ну так что, расскажешь все как есть или передашь дело своим?
— Нельзя мне его передавать, — глухо произнес генерал. — Пока настоящего преступника не найдем, нельзя.
— Тогда рассказывай. Только прошу тебя — все как есть.
Григорьев ссутулился. Если бы кто из подчиненных сейчас случайно зашел в кабинет и увидел своего начальника в таком состоянии, наверное, не поверил бы своим глазам.
— Слушай, Михал Федорович, — устало заговорил он, — мы с тобой не один год знакомы, вместе прошли, как говорится, и огонь, и воду. Прошу тебя как старого товарища, просто поверь мне. Поверь и помоги.
Генерал федеральной службы покачал головой.
— Ты, Семен, нелогично поступаешь, значит, как старый товарищ я должен тебе поверить, а ты мне заранее в своем доверии отказываешь. — Он помолчал. — Если я тебе друг, и ты веришь мне, как себе, так разреши тебе помочь. Для этого ты должен рассказать все. Я тебя знаю, никакого криминала за тобой нет и быть не может, так в чем дело? Рассказывай.
 
— Не могу.
— Должен. Если у тебя правда беда, ты должен со мной ее разделить, иначе помочь тебе не смогу.
— Да не во мне дело.
— А в ком?
— В Зине.
— Брось ты! — отмахнулся Забелин. — Думаешь, я поверю в эту историю с деньгами? Сколько бы ты там ни потерял, не поверю, что ради этого ты на сокрытие преступления — да еще такого — пойдешь.
— Да не хочу я ничего скрывать!
— А что тогда?
— Я хочу, чтобы нашли настоящего преступника.
— Так и поручи это своему ведомству. В чем проблема-то?
— Даже если это Зина?
Воцарилась тишина. Забелин медленно опустил рюмку.
— Ты что такое говоришь?
— Сам не знаю... Предчувствие у меня нехорошее, ничего с собой поделать не могу. Мы ведь вместе почти сорок лет.
— Не понимаю. При чем здесь Зина?
— Помнишь, в прошлом году маньяка поймали? Деревянко?
— Тот, который молодых девушек убивал?
— Его. Одна из них — Зинина крестница. Четырнадцать лет только исполнилось. Красавица девчонка была, одна дочь у родителей. Мать на себя руки наложила, Танечка... Лучшая Зинина подруга... У Зины нервный припадок случился, представь, такая сильная женщина, а за одну ночь лет на десять постарела. Слегла, болела очень долго. Думали, уже и в себя не придет. Замкнулась, заговариваться стала... На их могиле поклялась, что отомстит.
Забелин слушал молча, не перебивая, понимал, как тяжело сейчас его другу. Григорьев говорил все тише; голос то и дело срывался:
— Мы думали, что уже ничем и не поможем, а тут вдруг словно оттаяла. Повеселела, поправляться стала.
Говорит: «Что-то мы с тобой, Сеня, давно никуда не выбирались. Давай на море съездим».
— Подожди, а связь-то с этими убийствами какая?
— Наша дача в километре от этой стройки.
— И что?
— Зина тридцать лет военным хирургом отработала, ей человека не впервой резать.
— Ты хочешь сказать, это она их убила? — Забелин не верил своим ушам. — Ты в своем уме, Семен? Да мало ли кто кем работал! Уж если на то пошло, весь ваш поселок — медики, вам же от Минздрава участки давали.
— Но не у всех крестниц изнасиловали и убили! — Потухшие было глаза вспыхнули, в них пульсировала ненависть. — Законы наши гуманные, мать их, кого хочешь с ума сведут, ведь этого подонка в живых оставили, его, суку, лечить будут, а девочка в земле лежит! — Григорьев скрипнул зубами. — Не знаю, Миша. Понимаешь, не знаю... В одном только тебе поклясться могу: что бы Зиночка ни совершила, пока будет в моих силах, волос с ее головы не упадет.
Забелин качал головой.
— Сдается мне, плохо ты свою жену знаешь. Не способна Зина на такое.
— Кто его знает, на что способен каждый из нас. — Лицо Григорьева стало белым как мел. — Говорю тебе, она словно разума лишилась, когда все это произошло. А теперь даже не вспоминает... Понимаешь, почему я хочу тебя попросить?
— Да, честно говоря, не очень. — Забелин старался говорить жестко. — Жену свою в серийные убийцы записал, а меня куда? В ее прокуроры, что ли?
— Никого я никуда не записывал. Просто если и существует настоящий преступник, ты его быстрее найдешь, у меня могут нервы не выдержать, сорвусь — только хуже будет. А уж ежели что... Верю я, не допустишь ты, чтобы Зиночка свои последние дни в тюрьме провела.
 
Генерал ФСБ долго молчал.
— Да уж, задал ты мне задачу, — наконец сказал он, тяжело вздохнув. — Самое паршивое, что времени почти нет, долго ты это дело замалчивать не сможешь.
— Я знаю...
Забелин с болью смотрел на старого друга.