Потанцуй со мной (СИ)

— Воу-воу, фиалка, остынь, малышка! — выставляет руки вперед.
— С кем ты связался, Матвей? Ты опять под дурью? — толкаю его в грудь, отчего Свирский оступается, хватает руками воздух, но не падает.
У меня истерика.
Мое тело пробивает мелкой дрожью, а в области желудка начинает болезненно жечь. Чувствую горечь во рту.
Это от бессилия.
Я сейчас бессильна.
— Охренела?
Сжимаю губы и веки, чтобы не заплакать.
Хочу уйти.
От него хочу уйти.
Свирский обхватает со спины и прижимается близко к телу.
Закрываю глаза и позволяю скатиться скупой слезе разочарования и тоски.
Тоски моего тела…потому что оно помнит его касания, человека, который был небезразличен и дорог, и оно готово еще отзываться, вопреки подающим сигналам мэй-дэй* моего мозга.
— Прости, фиалка, — ласково шепчет на ушко, нежно так, щемяще, — свои все пацаны. Поехали, покатаемся? Ты ж любишь.
Люблю.
Любила.
Со своим Матвеем.
— Отпусти, — во мне бушует ураган, сметая всю нежность к нему и жалкие крохи былых чувств, но говорю я спокойно, размеренно, успокаивая его. Иначе хуже будет, не отпустит, превращаясь в необузданного зверя. Я знаю. — У меня зачет завтра, — вру я, — мне готовиться надо.
— Зубрилка моя, — ласково кусает ушко, а я терплю, терплю, — точно не обижаешься?
— Не обижаюсь.
— Тогда до завтра, фиалка? — отпускает и вроде бы сейчас здесь, со мной, вот он, но нет. Он с ними, там, в машине, с новой неизвестной компанией.
— До завтра.
— Я люблю тебя, малышка, — на полпути оборачивается Свирский и расплывается счастливой лужицей, точно подросток, выклянчивший у родителей разрешение погулять еще часик.
Не любишь…
*Mayday (мэй-дэй) — сигнал бедствия, используемый в ситуациях угрозы для жизни людей и тп.
  
12. Юля
 
— Юленька, больше экспрессии, дорогая! Где эмоции? Я хочу видеть твои эмоции!
Если я покажу Марте Михайловне, моему педагогу по специальности, те эмоции, которые сейчас у меня внутри, вряд ли они ей понравятся.
Моя туника будто после стирки без отжима, а спортивное трико от пота не приятно облепило мой зад. Я вкалываю над сольной экзаменационной хореографией, как проклятая, но делаю каждое танцевальное движение механически, потому что мыслями я не здесь.
Во мне коктейль из разочарования, обиды, злобы и отчаяния. Несколько дней, вместо того, чтобы готовиться к теоретическому экзамену у ржавого Смелковского, я штудировала статьи из интернета, выискивая информацию о том, как можно и нужно помочь наркозависимым.
Я уверенна, что Матвею нужна помощь.
Пока не поздно.
Потому что стадия уговоров и разговоров уже невозвратно пройдена, и дальше это не работает. Необходима специализированная медицинская и психологическая помощь. Для этого я планирую поговорить с Ириной Владимировной, мамой Матвея.
Не знаю, имею ли я на это право, но мне не все равно.
Я, черт возьми, при всех косяках Свирского, за него переживаю.
Марта Михайловна — прекрасный не только хореограф, но и психолог, запросто считывает мое нерабочее настроение.
Современный танец — мой любимый экзерсис, и я всегда выкладываюсь до остатка, но не сегодня.
— Великие танцоры велики не из-за их техники, Юленька, они велики из-за их страсти, — Марта Михайловна останавливает музыку и снисходительно улыбается. Не кричит, не ругает, она умеет поставить на место и заставить работать вот таким одним предложением. — Где твоя страсть? Что случилось?
Моя страсть улетела вместе с выкуренными косяками Матвея. Я чувствую, как теряю его, и как в наших отношениях появляется третий участник, разрушая те самые отношения, становясь гораздо важнее меня.
Не успеваю ответить преподавателю, так как в дверь воровато стучат.
С Мартой Михайловной одновременно поворачиваем головы, когда слегка приоткрывается дверь и в ней показывается взъерошенная голова Матвея.
— Марта Михайловна, добрый день! — Свирский приветливо улыбается, соблазняя своей милой ямочкой на щеке, от которой многие женщины млеют. — Можно Юлю на минуточку?
 
За такую ямочку ему можно всё, даже не спрашивая, но женщина поворачивается ко мне и изгибает вопросительно бровь.
Не уверенна, что хочу разговаривать с ним.
— Юля, если в этом кроется твой внутренний конфликт, — кивает на выжидающего в дверях Свирского, — то советую решить все свои проблемы и вернуться к занятиям с полной отдачей.
— Хорошо. Извините. Я быстро, — срываюсь с места и бегу к двери, но не от того, что желаю поскорее оказаться рядом с Матвеем, просто не хочется подводить Марту Михайловну и нарушать экзерсис, пользуясь ее порядочностью и доверием.
— Юлька, — стискивает в крепких объятиях Свирский и приподнимает над полом. — Привет, фиалка.
— Привет. Перестань, я мокрая, — пытаюсь вырваться из захвата, потому что даже мне от себя противно.
— Уже? — отстраняется парень, лукаво поигрывая бровями. — Быстро ты! Но я не против, малышка! Как хочешь? — цепляет в мокрых пятнах широкую тунику и просовывает под нее руку.
— Ты что творишь? — отскакиваю и бью по руке смеющегося парня, бегая глазами по шаркающим по коридору студентам. — Забыл, где находишься?
— Да не кипятись, фиалка! — Ехидно посмеивается Свирский. — Знаю я, что ты у нас не-до-тро-га, — в лицо по слогам шепчет мой парень.
А мой ли еще?
— Я — не кипятильник, — складываю руки на груди и задираю подбородок, — чего ты хотел? У меня занятия вообще-то, — решаю напомнить.
— Точняк, фиалка. Держи, это тебе, — выуживает из кармана маленький алый мешочек, стянутый красной плотной нитью.
Теряюсь, но принимаю подарок, ныряя в него двумя пальцами.
Сначала мне кажется, что там цепочка, но, когда достаю, понимаю, что в руках у меня браслет довольно крупного плетения.
— Нравится? — нарушает мои разглядывания Свирский.
Не знаю…
Да, красивый, но … грубый и вопящий. Такой неплохо бы смотрелся на полной крупной руке, а не на моем тонком запястье, состоящем из кожи и кости. И такие плетения уже давно не в моде. «Чем больше, тем лучше» — осталось в прошлом, когда крупные широкие цепочки и браслеты в несколько рядов кричали о богатстве и положении.
— Симпатичный, спасибо, — но я все равно улыбаюсь. Это же подарок и, надеюсь, выбранный Матвеем с душой.
— Я несколько дней у матушки впахивался, чтобы на него заработать, Юлька, — кичливо сообщает Матвей.
— Так ты поэтому не появлялся в те дни? Работал? — в моем мозгу вспыхивает искорка тоненькой надежды, что все-таки Матвей не обманул и действительно помогал матери, а не шарахался с новой непонятной компанией.
— Ну конечно, фиалка. Я же тебе говорил, а ты не поверила!
Не поверила.
Подхожу ближе, и сама обнимаю парня, наплевав на потную вонючую футболку. Один из давящих ошейников на моей шее разрывается, позволяя сделать неглубокий вдох.
Я все еще держусь за него…
— Извини, фиалка, я действительно был занят и не мог позвонить. Но я знал, что с тобой все в порядке, — целует в висок и поглаживает под туникой спину.
Вздрагиваю от этих касаний, покрываясь мелкими фриссонами. Не понимаю, приятны ли мне его ласки, или противны.
— Хорошо.
— Вечером наши собираются на «Этажах», пойдем? Давно никуда не выбирались, — спрашивает Свирский, по-прежнему удерживая в объятиях.
Да, это точно.
Я погрязла в учебе и в разборках с Матвеем. Может, сегодня удастся отвлечься и попытаться перезагрузить наши отношения, дав им еще один шанс?
— Я согласна. Заедешь?
— В 8 буду у тебя, малышка! Ну беги, давай, зубрилка, — бесцеремонно хлопает меня по заднему месту и открывает дверь, подталкивая внутрь.
  
13. Юля
 
— Завтра — не выходной, если ты помнишь, — прикрываю окно, ежась под промозглым циклоном, никак не отпускающим Москву в теплое лето. На мне укороченный черный топ и в крупную клетку черно-бордовая короткая юбка, а наброшенный длинный классический пиджак не согревает, а лишь прикрывает мои голые плечи. — Не будь тебя еще пять минут, я бы никуда не поехала, — обнимаю себя руками и свожу прочно колени.