Невидимые знаки (ЛП)

Я больше не могла смотреть на это.
Закрывая приложение, я открыла камеру. Я не посмела зайти в галерею и мучить себя фотографиями поездок по США, забавными рожицами, которые мы корчили с Мэди, и фотографиями огромной толпы людей, которые приходили послушать, как я пою.
Как только я открыла «фотоаппарат», то сразу переключила его на режим ночной съемки, и поднялась на ноги.
Молча я фотографировала наш пляж. Я заключила в рамку из сердечек фотографии Коннора и Пиппы, которые спали спиной к спине. Я виновато сделала фото Галлоуэя, который спал с постоянно хмурым выражением лица.
Я сфотографировала луну.
Море.
Пляж.
Раковины.
И сделала свое селфи с лагерем на заднем плане.
Мне нравилось думать, что я фотографирую их, чтобы у меня было доказательство, когда нас спасут. Фотографии, которые я могла бы обсудить с Мэделин, когда бы она умоляла меня рассказать истории о моих днях во время авиакатастрофы.
Но правда состояла в том, что я их сделала для того, чтобы я могла видеть, как мы изменимся за следующие месяцы.
Я делала их для того, чтобы знать, питаемся ли мы достаточно, пьем ли мы много, и попробовать выяснить способ выживания. Но селфи лишь могли показать медленное превращение молодого композитора с карими глазами и длинными светлыми волосами в измученную женщину, напоминающую скелет, которая семимильными шагами направлялась в могилу.
Я не хотела этого.
Я не позволю этому случиться.
У меня есть Галлоуэй и дети, в качестве причины для борьбы.
Мы должны найти выход.
У нас нет выбора.
ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ
Я проснулся, словно захлебываясь.
Мои мышцы заставили меня принять сидячее положение; я открыл глаза. Я открыл свои глаза по чертовой случайности.
— Эстель!
Эстель резко подскочила, ее глаза были расширенными и расфокусированными после сна. В то же мгновение осознание отразилось на ее лице, и самая яркая улыбка, которую я видел за эти дни, растянулась на ее губах.
— О, господи!
— Бери все что сможешь. — Я поспешил подняться, вздрагивая от моего перелома.
Коннор и Пиппа подскочили на ноги, танцуя под этим чудом.
Дождь.
Приятный на вкус, драгоценный, пригодный к употреблению дождь.
Крупные капли дождя капали на нашу кожу, смывая соль в первый раз за много недель.
— Ура! — завизжала Пиппа, поднимая свое лицо к небу. Ее язычок скользнул по ее щеке, втягивая влагу так быстро, как только она могла.
— Больше! Больше!
Коннор кружился на месте с руками, разведенными в стороны.
— Да!
Эстель побежала в подлесок, где мы держали нашу одежду и вещи. Мы до сих пор не построили хижину. Нам она была не нужна. Огонь помогал удерживать на расстоянии большинство жуков и переживать холодные ночи, и до настоящего момента небо было чистым.
Мне повезло, что сейчас не было необходимости строить и бороться со сломанной ногой. Но теперь мы заплатили высокую цену, потому как все, что нам принадлежало, промокло.
На песке оставались следы от дождевых капель, темнее и сильнее с каждым разом, чем быстрее они падали.
Огонь шипел и потрескивал, отчаянно борясь, чтобы продолжать гореть.
Часть меня хотела защитить его. Прикрыть пламя, чтобы оно не погасло. Но у нас были мои очки... У нас было солнце. Мы могли разжечь его вновь.
— Хватай все что угодно и наполняй, как можно больше. — Я осмотрелся в поисках необходимых материалов. Мы уже вырыли ямы и обложили их спущенными спасательными жилетами. Мы подготавливались к этому на протяжении нескольких недель.
Эстель пробежала мимо с тремя бутылками, которые мы выпивали каждую ночь, опуская их надежно в песок.
Коннор принес кусок фюзеляжа, который в конечном итоге не смог бы удержать содержимое, так как у него не было боковых сторон, но как тара, из которой можно пить, он бы сгодился.
 
Пиппа схватила котелок, который мы использовали для того, чтобы варить моллюсков, выплеснула морскую воду, и приподняла ее своими крошечными ручками к небу.
— Наполняйся же. Быстрее.
Я рассмеялся, когда Эстель обернула свою руку вокруг моей. Она поцеловала меня в щеку.
— Я мечтала о том, чтобы это случилось. Молила об этом.
Мое тело ожило под ее прикосновением.
Я был глупцом, что держал ее подальше от себя. На протяжении многих дней я избегал ее, отказывался с ней говорить, пользуясь каждым идиотским оправданием, которое превращало меня в придурка.
Я был несчастен — все мы были. Так зачем мы отделяли себя друг от друга? Происходящие события были намного более терпимее, когда мы сражались плечом к плечу.
Мне жаль.
Я бы хотел извиниться, но она бы не поняла. Она бы не поняла, что я извиняюсь перед ней не только за себя, за мое прошлое, за обстоятельства, которые сделали меня таким, какой я есть.
Я дрожал от отчаяния, когда ее глаза блестели коричневым и зеленым. Я привлек ее ближе к себе, оборачивая руку вокруг ее талии.
С того момента как мы разобрались с трупами, мы были связаны. Не смотря на то, что мы проводили раздельно дни и ночи, я мучительно ощущал ее присутствие. Я не пытался поцеловать ее вновь, но это не значило, что мое сердце не ускоряло свой ход, когда она была рядом.
Я нуждался в ней с огненной страстью, что облизывало языками пламени каждую часть меня, но моя потребность была более укоренившийся. Я больше не желал быстрого удовлетворения, которое можно было получить по средствам секса, я желал полной радости от единения тел.
Я влюбился в ее глаза.
Внезапно радость от дождя исчезла, и желание опалило ее лицо.
Она смотрела на мои губы.
Она прекратила дышать.
Я не мог остановить себя.
Моя рука устремилась вверх по ее спине, скользя по ее лопаткам, которые сейчас больше выделялись, чем до этого. Молча я обхватил ее затылок.
— Ты помнишь о моей задаче?
— Да.
— И?
— И?
— Что мне нужно сделать, чтобы это воплотить в реальность?
Ее щеки покрылись румянцем.
— Чтобы заставить меня влюбиться в тебя?
Я кивнул. Мое горло ощущалось таким же сухим, как пепел. Мое сердце отбивало удары подобно раскатам грома.
Она поцеловала меня в первый раз. Она застала меня врасплох.
На этот раз.
Я поцеловал ее.
Моя голова опустилась; ее приподнялась.
Мои губы приоткрылись; ее губы подрагивая, приоткрылись.
Мой нос коснулся ее; она мягко выдохнула.
Мои руки притянули ее; она подошла ближе.
И наши губы... они встретились.
Она издала стон.
Она разрушила меня, заклеймила меня, завладела каждой частью моей души своим стоном.
Мой язык коснулся ее; она прикоснулась к моему в ответ.
Моя голова склонилась; она повторила.
Наши губы перешли от прикосновения к поглощению. Наши языки танцевали, жар расцветал, и поцелуй превратился в желанное блюдо.
— Господи, я хочу тебя.
Она издала стон.
— Ты владеешь мной.
— Нет, это не так.
— Да. Да, ты владеешь. Поверь мне. Ты владеешь. — Ее сбившийся голос обернулся вокруг моего члена, обращая мою нужду во что-то, с чем я больше не мог бороться.
Дождь смешался с нашими поцелуями, размывая ее вкус.
— Идет дождь.
Она кивнула.
—Это небо плачет или оно счастливо за нас? — мои губы скользнули от ее рта к уху. — Облака одобряют это или запрещают?
Ее пальцы сжались на моей футболке (той же самой, что она стирала песком и старалась поддерживать ее как можно в более пригодном состоянии, по мере возможности), притягивая сильнее меня к ней. Она вновь хныкнула, и на этот раз, она украла один миллион кусочков моего сердца, располагая их в своем бикини и забирая их у меня навсегда.
— Дождь идет, потому что небо хочет, чтобы мы выжили.