Маша без медведя (СИ)
Под конец нас красиво выстроили на фоне большого терема, и одна из воспитательниц начала бегать вокруг и щёлкать коробочкой с большим круглым окуляром посередине.
— Хоть бы одну фотографию на выпуск подарили, — проворчал кто-то из старших, и ещё одна рыбка памяти проклюнулась из памятной икринки. Это аппарат — он каким-то образом делает картинки. Не сразу, и, видимо, каким-то опосредованным способом, но мы с мамой, помнится, ходили в фотографическое ателье за неделю перед школой, старательно позировали перед дядькой с подкрученными усиками, а через несколько дней мама принесла домой красивое и очень детальное фото, выполненное в бело-коричневых тонах. Эта фотография была бережно помещена в наш семейный альбом. Там, кажется, были ещё другие, но я их плохо помню…
— Маш, ты чего задумалась? — Маруся взяла меня под локоть. — Пошли, до берега прогуляемся? Сказали, двадцать минут — и едем.
— Сейчас, одну секунду!
Я настроилась и неторопливо обернулась вокруг себя. Приедем в гимназию, я ненадолго закроюсь в своей кабинке и сделаю небольшой памятный шарик. И в нём будет всё — и эти нарядные дома, и лес за ними, и кусочек озера, и радостная, улыбающаяся Маруся…
— Смотри, чайки! — удивлённо восклицает она, и это тоже будет в моём памятном шаре.
На обратном пути многие уснули, а по приезде наш семнадцатый класс встретила Агриппина, потащила всех (включая Шурочкину сестру) в музыкальный кабинет, где мы сперва с Анечкой спели «акации», после которых все взбодрились и начали энергично бегать со своими баснями. И пока они репетировали, я сходила в отделение, принесла докторскую коробку конфет и всех угостила. Доктор шикарно угадал, всем досталось по конфетке, последняя — Агриппине, и шоколад был прямо вкусный.
Ещё из прекрасного — после вторничной дружной распевки в душевой и сегодняшней прогулки по лесу, патина на моей риталидовой оправе восстановилась окончательно. Теперь нужно было озаботиться собственно восстановлением выгоревших структурных элементов металла — задачка на пару порядков сложнее и масштабнее. Но, тут уж глаза боятся, а руки делают.
Проблема только в том, что для качественной работы требовалось часа три-четыре максимального сосредоточения. А времени, чтобы посидеть и как следует сконцентрироваться, не опасаясь превращения оправы в бесформенный кусок металла, катастрофически не оставалось.
И что делать, когда девчонки со своими предстоящими танцами и выступлениями как с ума посходили? До вечера осталась неделя, и все репетировали всякую свободную минуту. Расстраивать и подводить их мне тоже как-то не хотелось, и я, скрепя сердце, отложила восстановительные работы на «после танцев». Хуже, что меня со своими вальсами они тоже гоняли всякую свободную минуту, но да Бог с ним. Ладно уж. Все танцуют, и я потихоньку смирилась.
УТРО ВТОРОГО ВОСКРЕСЕНЬЯ
Двадцать третье сентября.
На службе я совершенно выпала из реальности и не сразу поняла, что меня зовут, и даже ведут под локоть. Потом голос воспитательницы сказал:
— Мария! — а батюшки:
— Тело и кровь Христовы…
Про причастие я вчера читала, и мне стало ужасно страшно. Я думала, оно сожжёт меня прямо там, на месте. Но обошлось.
— Ты у нас сегодня прямо именинница! — сказала Маруся, когда мы после воскресной беседы чинно шли на завтрак. — Старших к причастию допускают только в большие посты.
— Это почему, интересно, мне такое исключение?
— Как болящей, наверное, — обернулась идущая впереди нас Шура. — Болящих всегда дополнительно причащают. Наверное, докторша попросила.
Зд о рово. Но я всё ещё боялась, что оно проплавит меня насквозь.
ЕЩЁ «РОДНЯ»
В это воскресенье я снова уселась на прежнее место в учебке, намереваясь продолжить свои конспекты, но в этот раз поработать мне удалось ещё меньше. Прибежала та же горничная, что и на прошлой неделе:
— Барышня! Снова к вам!
— Что — опять он⁈ — не поверила я. Не может же быть!
— Да нет, нет! — всплеснула руками горничная. — Женщина пришла. Такая… в возрасте уже. Сказалась вам кумой.
— Хорошо, сейчас я спущусь.
Я пошла к своему комоду, достала папку с картинками. Что у меня есть тут из небольшого? Я за эти дни почти и не рисовала ничего… Выбрала два рисунка, пошла вниз.
У самого входа в гостиную, на маленьком диванчике, вытянувшись в струнку испуганным зайцем, сидела самая тепло мной вспоминаемая больничная медсестра.
— Ой, тётя Таня, здравствуйте! — я приобняла её и села рядом. — Что-то случилось?
— Машенька, — из глаз её вдруг потекли крупные слёзы, — Машенька, помоги, Христом Богом…
Я прикрыла нас лёгкой тенью и твёрдо взяла женщину за руку:
— Тётя Таня, что случилось? Говорите.
Она вытащила из кармана смятый платок и высморкалась, тыльной стороной ладони вытерла глаза:
— У сестры мальчонка… Последненький. И где он ту заразу подцепил, — она снова горько заплакала в платок. — Всё говорили, надежда есть, есть… Ждите… А сёдня с утра пришла с больницы, плачет… Мальчишка-то вставать уж перестал, одной кровью кашляет…
В местных болезнях я понимала мало. Да магии, если честно, было почти всё равно. Кашляет кровью. Зараза. Похоже, что-то с лёгкими? А если уж вставать перестал…
— Тёть Таня, у вас ведь, кажется, есть бусы?
— Е-есть, — удивилась она. — Так они ведь простенькие, стекляшки.
— Неважно. Они сейчас с вами?
— Да, — она схватилась за шею.
— Давайте.
Я посмотрела бусы на свет. Действительно, стекляшки. Но довольно чистого стекла, не мутные, и гранёные, не круглые, а это уже огромный плюс! И довольно длинная нитка.
— Теперь молчите и ждите.
Я закрыла глаза и сосредоточилась, настраиваясь на оправу и на бусины, вливая, упрессовывая в стеклянном хранилище энергию, настраивая её на исцеление…
Открыла глаза. Мир показался мне потускневшим. Ничего, это временно.
— Возьмите эти бусы и бегите. Может быть, вы успеете. Надеть мальчику на шею. Если нет возможности — на руку привяжите, на ногу — лишь бы прямо к телу, не на одежду, понятно? И вот ещё, рисунки возьмите, поставьте у кроватки или на стенку… — голова у меня вдруг закружилась. — И завтра к двум часам приходите к ограде или пусть мать придёт. Позовёте меня, я ещё кое-что передам. Бегите, тётя Таня.
Я привалилась к спинке сиденья, кивнула на торопливое «спасибо!» и подумала, что если бы не сегодняшнее причастие, я бы ни за что не смогла запитать эти бусы за такой короткий срок. Всё-таки это аккумулятор…
ВАМ НЕХОРОШО?
— Воспитанница Мухина, вам нехорошо?
Надо мной склонилась завучиха.
— Да, немного. Голова закружилась.
— Таисья! Таисья! — Иллария Степановна выглянула в коридор: — Таисья, сюда!
Затопали шаги, и в гостиную влетела давешняя горничная:
— Слушаю!
— Таисья, сопроводите барышню к доктору, срочно!
— Не ст о ит, — попыталась вяло отказаться я.
— Никаких возражений! — строго пресекла моё вялое сопротивление завучиха, и мы пошли.
Ближний путь к докторскому кабинету лежал мимо столовой. И тут я вспомнила про замечательный тамбур с пожарным выходом!
— Тася, давайте откроем дверь.
— Зачем же, барышня?
— Душно мне, откройте. Я минутку постою.
Таисья покачала головой, но отперла засов, и я аккуратненько, по стеночке, выползла в обводную галерейку, а оттуда — на улицу. А на улице был ветер! Ветер с реки!!!
Мне стало легче просто мгновенно! Я развернулась лицом к ветру и раскинула руки, вдыхая глубоко, с наслаждением…
— Барышня… — осторожно позвала горничная.
— Вы отвели меня куда было велено, всё хорошо. Идите, двери не трогайте.
Я стояла долго. Минут двадцать, наверное, пока мир вокруг не сделался глянцевым и слегка сияющим по краям предметов. Вот теперь отлично!
ЗАДУМКА
Я тщательно закрыла все пожарные двери, взбежала по лестнице на третий этаж и влетела в спальню, словно подгоняемая всё тем же ветром. Подбежала к комоду, резво выдвинула ящик и выхватила начатый шарф.