Маша без медведя (СИ)

Потом достала толстую пряжу, толстые спицы и начала вязать шарфик. Почему-то мне казалось, что это неплохой вариант. На худой конец, хотя бы на эту рукодельную ярмарку сдать. А места шерстяные клубки много занимают — вот и использовать их поскорее.
После ужина все снова пошли в большой храм, на субботнюю службу. В этот раз я постаралась успокоиться и осознать окружающее более отчётливо.
Самый мощный источник энергии располагался в восточной части здания, за высоченной, такой, что голову приходилось запрокидывать, стеной из икон.
Перед этой стеной, ближе к нам, во всю ширину храма шло небольшое возвышение. Несколько воспитанниц взошли на него и встали за тонкую стенку, зашуршали листами. Судя по тому, что туда удалилась и Анечка, и музыкантша госпожа Тропинина, они собирались петь. И верно! Священник тоже пел (пусть не так здорово, зато торжественно) и иногда читал речитативом. В общем, было красиво и очень энергетично. Я снова как будто парила в облаках и снова плакала. Ничего не могу с этим поделать. Да и надо ли?
Потом осталось только четвёртое отделение, а все остальные разошлись по спальням.
В отделении многие девочки снова закрылись в своих кабинках. Но даже те, кто не закрылся, сидели тихо. Екатерина прохаживалась вдоль шкафов — то с той стороны, то с этой, и явно следила за соблюдением тишины.
Мы с Марусей образовали свою «двухкомнатку», я снова достала начатый шарф и спросила:
— А чего все как будто ждут?
— Так исповеди, — слегка удивилась Маруся. — Сейчас батюшка старших отпустит, в малый храм поднимется и начнёт по классам вызывать. С малышнёй он после чая беседует, четвёртых мало, так что где-то через полчаса.
Ага. Понятно, что ничего не понятно. Ну, во всяком случае, я выясню, что такое исповедь.
Примерно через полчаса, как и предполагала Маруся, Екатерина громко объявила:
— Пятнадцатый класс, выходим в малый храм!
Через некоторое время таким же образом был вызван класс шестнадцатый, а ещё через промежуток — мы.
— Ну, что, девки, — громогласно объявила Анечка, подходя к дверям, — простите меня, если кого обидела!
Екатерина слегка поджала губы, но наши одноклассницы, к моему удивлению, начали говорить в пространство:
— И меня!.. И меня… — и мне почему-то показалось, что так будет правильно, и я тоже сказала:
— И меня!
И вообще, может, Екатерина морщилась от того, что Аня воспитанниц девками назвала?
НИКОГДА?
Мы прошли до малого храма и сели на лавочке в коридоре. Как только дверь в храм приоткрылась, и оттуда вышла последняя шестнашка, внутрь сразу же вошла одна из наших. И так они через короткий промежуток времени сменялись, пока передо мной не осталась одна Маруся.
— Тебя подождать потом? — спросила она.
— Да что ты будешь в коридоре торчать? Я уж не потеряюсь.
— Ну, ладно.
Когда настала моя очередь, я вошла в малый храм. Батюшка, в отличие от прошлого раза, не сидел за столом, а стоял около тумбочки со скошенным верхом. Рукой он показал мне, что можно подойти. На тумбочке лежал большой крест и книжка, в которой я угадала Евангелие.
— В чём каешься, дочь моя?
Долгих несколько секунд я пыталась собрать в кучу мысли, а потом спросила:
— А что говорить?
Произошла некоторая заминка, после чего священник объяснил мне, что прежде всего мне следовало оценить свои поступки с точки зрения заповедей, основные из которых перечислены в книжке для детей. А всё прочее является лишь толкованием и разъяснением этих перечисленных. Батюшка снял с полочки копию той книжки, которую мне выдали для самостоятельных занятий — «Закон Божий» для первого отделения. Тут мне сразу стало стыдно. Если бы я успела прочитать хотя бы на пару глав больше… Да если бы я хотя бы внимательно просмотрела оглавление! Я тогда вполне самостоятельно разобралась бы и в заповедях, и в грехах, тем более что после «Заповедей» шла глава «Покаяние».
— Когда ты в последний раз исповедовалась, дочь моя?
Врать мне совсем не хотелось, и я сказала:
— Я совсем, совсем ничего не помню об исповедях, поэтому давайте возьмём за данность, что я никогда не исповедовалась.
 
Некоторое время мы таращились друг на друга. В конце концов батюшка, должно быть, пришёл к какому-то решению.
— Хорошо. Мы не будем откладывать в долгий ящик и разберём прямо сейчас, чтобы у тебя было представление, и к следующему разу ты могла бы подготовиться самостоятельно.
Я кивнула, и пошёл разбор. Ну, в принципе, обычные правила морали и общежительства. Единственное, что мне было непонятно:
— А что такое прелюбодеяние?
На что священник сказал, что это меня пока что не касается, и этот пункт следует пропускать. Ну… ладно.
Время от времени в дверь кто-то заглядывал, батюшка делал строгое лицо и показывал рукой какие-то знаки. Наконец он накрыл мою голову длинной плотной лентой. Нет, не лентой… забыла название. В общем, накрыл и объявил, что прощается и отпускается… как-то так.
Я открыла дверь, чуть не треснув в лоб вторую ночную воспитательницу, белобрысую Клавдию.
— Ой, извините! Добрый вечер.
— Быстро спать! — строго сказала Клава.
— А что, пора уже? — удивилась я.
Да, сегодня мне досталось удивляться много раз. Такой, видно, день.
  
20. ВОТ ТАКОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ
 
ПОЧТИ ЧТО РОДСТВЕННИКИ…
Воскресную службу шестнадцатого сентября я почти не запомнила. Слова я всё равно мало понимаю, там по-старинному всё, но было красиво, и я с восторгом погрузилась в золотой энергетический поток.
Завтрак графский повар нам приготовил по праздничному разряду, как обычно выходил желать приятного аппетита и был встречен аплодисментами, краснел и раскланивался.
Далее всё время между завтраком и обедом в воскресенье было отведено под посещения. С некоторой точки зрения, это было даже неплохо. Я решила, что пока основная масса моих одногруппниц будет общаться с роднёй, я спокойно, вдумчиво посижу над магическими записями, не наводя усиленных мороков. Пять часов моих!
Однако, прежде всего, далеко не ко всем сразу к восьми часам пришли родственники. И хуже того, что в отличие от часов свободного времени, никто не имел права выйти в соседнее отделение или в библиотеку. Всем предписывалось находиться там, где горничные со стопроцентной вероятностью могли бы быстро их найти: либо в помещениях своего отделения, либо в одной из двух обширных гостиных на первом этаже — именно там под присмотром прогуливающихся классных дам, происходили встречи с посетителями. Цветочная гостиная предназначалась для старших отделений, плюшевая — для младших.
Большинство девочек, естественно, выбирали гостиные — это было приятным разнообразием в гимназическом существовании. В прочие дни гостиные для посещения были закрыты, а по воскресеньям можно было сидеть там под видом ожидания родных, даже если гимназистка доподлинно знала, что к ней никто не придёт. Эти комнаты были чрезвычайно просторны и обставлены куда более роскошно, чем наши жилые помещения. Тут было множество диванчиков, банкеток и столов, обставленных креслами. Здесь стоял рояль, и можно было даже помузицировать, если никому не мешаешь. А можно было прийти с книжкой и почитать или просто поглазеть в окно.
В гостиную мы сходили — Маруся провела мне обзорную экскурсию — а потом вернулись в отделение.
— Марусь, ты не обидишься, если я немного посижу над записями?
— Да нет, конечно! Ты что, решила дневник вести?
— И дневник, и воспоминания, — не вдаваясь в подробности, ответила я.
— Это наоборот прекрасно! Пиши, конечно. Я тоже кое-что своё почитаю.
Я удалилась в кабинет для уроков, и даже успела с час поработать. А потом ко мне пришли.
— Ко мне? — не очень веря услышанному, переспросила я горничную.
Я, видимо, так смотрела, что она усомнилась в верности адресата.
— Воспитанница Мария Мухина, семнадцати лет… — девушка подозрительно склонила голову.