Всегда только ты (ЛП)

«Вот только ты его уже целовала».
Ладно, я не имею никакого права снова целовать его.
Я смотрю на наши переплетённые руки.
— «Ладонь к ладони — это поцелуй паломников».
— Угу, — говорит он невнятно, и его хватка слабеет. — «Пусть губы сделают то, что делают руки», — поднеся наши ладони к своему сердцу, он крепче переплетает наши пальцы и вздыхает. — «Они молятся».
Его дыхание становится размеренным. Лицо расслабляется. И я позволяю себе украдкой легчайшее прикосновение к его лицу. Я приглаживаю его бороду, невесомо провожу костяшками пальцев по его щеке к виску.
— Что ты со мной делаешь, Рен? — шепчу я. — Что мне делать?
Его рука подрагивает в моей, но черты лица остаются гладкими, и он явно погрузился в глубокий сон. Я остаюсь, держа его за руку и гладя по волосам. Дольше, чем следовало.
Намного дольше.
***
Вот почему я провела последние четыре года своей жизни, отгородившись. Потому что когда я держу своё сердце, чувства и тело под замком, я не просыпаюсь до тошноты эмоциональной, возбуждённой аж до рассеянности и ужасно невыспавшейся. Я не делаю глупостей — например, не сижу с рыжим великаном целый час, пока веки не начинают опускаться, а суставы — требовать свою кровать для сна. Я не вижу сны, которые не могу вспомнить, за исключением того, как я себя чувствую из-за них. Жарко. Одиноко. Ненасытно.
Это всё Рен виноват.
Моё тело ощущается ноющим и уставшим, когда мы вываливаемся из автобуса уже в Лос-Анджелесе. Моя малышка Цивик мигает фарами, когда я отпираю её брелоком и подтягиваю сумку повыше на плече.
— Фрэнки, — Рен трусцой бежит ко мне, волоча все свои вещи. Серьёзно, когда этот парень позволит помощникам быть помощниками для него?
— Да? — моё нутро сжимается при виде того, как он бежит в мою сторону. Весь день мы негласно избегали друг друга. А может, я избегала его.
Ладно, я избегала его. Потому что именно так моё нутро реагировало при каждом взгляде на него. И что говорить-то? «Эй, я не знаю, что со мной происходит, но я испытываю к тебе много чувств, которые вертятся вокруг восхищения, желания и пронизывающего до костей страха». Я человек без фильтров, но даже я понимаю, что это перебор.
Я хочу поцеловать Рена и хочу оттолкнуть его. Я хочу принять ванну и хочу прокатиться на байке. Я хочу ночь в одиночестве и хочу выходные с друзьями.
Я начинаю слетать с катушек.
Он нагоняет меня.
— Могу я проследить за тобой до дома?
— Ты хочешь проследить за мной?
Его щёки краснеют.
— Неудачно выразился. Я хотел поехать с тобой, но на своей машине, а ты поехала бы на своей. Потому что ты впервые возвращаешься домой с тех пор, как… всё случилось. Я собирался предложить обойти все комнаты, убедиться, что ты чувствуешь себя в безопасности.
Прощайте, кульбиты. Теперь моё нутро делает откровенное сальто назад. Я сжимаю свою трость так крепко, что ноют костяшки пальцев.
— Ну, это очень чутко с твоей стороны. Но я сначала собиралась забрать Паццу от Лорены. Эхо-Парк ещё дальше от твоего дома. Так ты совсем поздно вернёшься домой.
— Я так и думал, что ты заберёшь Паццу, — говорит он, и бровью не поведя. — Её присутствие поможет тебе чувствовать себя безопаснее. И нет, я не прочь прокатиться. Мне всё равно нужно немного тишины в машине после нескольких дней с этими хулиганами.
Он делает шаг ближе.
— Пожалуйста, Фрэнки? Мне тоже так будет спокойнее.
Его волосы взъерошены ветром, неуправляемые и озарённые сзади отсветами огней тренировочного заведения. Эти зимние глаза искрят под длинными соболиными ресницами, имеющими лёгкий янтарный оттенок. Как отказать кому-то, столь красивому, как Рен Бергман?
Особенно когда внутри он ещё прекраснее.
Я не знаю. У него золотое сердце, но стальные ягодицы. И ещё не ясно, что из этого лучше.
— Ладно, — говорю я со вздохом.
Его ладонь ловит мою и сжимает, затем мягко отпускает прежде, чем я успеваю сообразить, что он сделал. Моя ладонь горит от краткого контакта, и прикосновения прошлого вечера всплывают в памяти.
 
Не говоря ни слова, Рен снимает сумку с моего плеча и шагает вперёд.
Волоча ноги всю дорогу до машины, я следую за Реном, который придерживает для меня дверцу, бодренько укладывает мою сумку в багажник, затем дважды похлопывает по капоту как какой-то весёленький швейцар.
Он спешит к своему фургону, припаркованному прямо рядом с моей машиной, и машет мне ехать первой. Я решаю включить аудиокнигу, так как до встречи книжного клуба осталось немного, и я отстаю с «Чувством и Чувствительностью».
Это не самая моя любимая книга Остен. Что-то в истории печалит меня, пока я её читаю. Смерть отца и горе, которое она приносит женщинам Дэшвуд. Как несправедливо то, что собственность отбирают у дочерей и отдают кузену-мужчине. Инфантильный романтизм Марианны, то, как она легко игнорирует доброту полковника Брэндона и влюбляется в этого придурка Уиллоби.
И бедняжка Элинор. День за днём она скрывает свои чувства к Эдварду, потому что понимает, чего это может стоить ей и её семье, если она выразит интерес к мужчине, в чьих чувствах она не уверена. Она такая прилежная. Такая терпеливая. Она имеет дело с безучастной матерью, с сестрой, которая делает всё, чего Элинор себе не позволяет (выбрасывает осторожность на ветер, безумно гонится за своими порывами), и при этом она воспитывает младшую дочь, Маргарет. Её существование ощущается таким тяжёлым, что даже я устала от долга, взваленного на Элинор.
— Разум всегда будет меня привлекать, — произносит чтец.
— Вот именно, чёрт возьми, — этому я могу сочувствовать. Потому что разумное поведение уберегает тебя.
Мои пальцы крепко сжимают руль, и я стискиваю зубы с такой силой, что ноет челюсть. Мне надо держать себя в руках. Да, это правда, я считаю Рена привлекательным. Да, я питаю слабость к этой коричной булочке ростом метр девяносто. Да, он фантастически целуется, особенно по меркам девственника, и это приводит к нередкой в последнее время мысли о том, как первобытной части меня хочется стать его первой женщиной. Потому что такой, как он, заслуживает лучшего первого раза, и пусть я не называю себя каким-то гением секса, думаю, я сумею доставить ему удовольствие. Я знаю, что мне совершенно точно понравится прикладывать для этого все усилия. Дразнить, боготворить и смаковать этого романтичного, доброго, галантного, задротского, горячего как сам грех…
Чёрт, мне пора прекращать.
Я снова сосредотачиваюсь на аудиокниге, повелевая себе следить за историей, но Элинор и её чёртова сдержанность в отношении Эдварда просто наваливает раздражение поверх раздражения, пока я веду машину, и вот я уже стою на холостом ходу перед многоквартирным жилым домом Лорены и ору:
— Бл*дь, да скажи ты уже, что любишь его!
Рен стучит в моё окно, и я дёргаюсь так резко, что чуть не наложила в штаны. Когда ко мне возвращается способность дышать, я зажимаю кнопку, пока окно не опускается.
Он опирается руками на край и улыбается, глядя на мою приборную панель, где видно название аудиокниги, затем обратно на меня.
— Никогда не видел, чтобы Остен так распаляла человека.
Я выключаю двигатель и открываю дверцу, заставляя Рена сделать шаг назад.
— Видимо, ты не читал «Чувство и бл*дскую чувствительность».
— Хм, — он закрывает за мной дверцу и идёт следом, когда я ступаю на обочину. — Я не знал, что в названии есть такое грубое слово. Должно быть, версия без сокращений.
— Нет его там, — ворчу я. — А должно быть.
Рен жмёт на кнопку звонка для квартиры Ло, и тот факт, что он помнит, побывав здесь всего раз, когда я была в раздрае и плакала по своей собаке, лишь сильнее вонзает нож в ледышку моего сердца.
— Я и правда не читал эту книгу, — говорит он, пока мы ждём. — Но ты теперь распалила мой интерес.
Прежде чем я успеваю сказать ему отвалить от моего книжного клуба, Ло нас впускает.