Всегда только ты (ЛП)

Прежде чем тронуться с места, Рен включает радио и выбирает радиостанцию с тихой, но мелодичной музыкой. Гитары, скрипки, может, даже укулеле. Голос певца звучит нежно и мягко. Это расслабляет. Я сдерживаю вздох, устраиваясь на кожаной обивке мягкого сиденья и приоткрываю окно со своей стороны, надеясь, что это выведет меня из мечтательного ступора, в который меня вгоняет его машина.
— Можешь поменять музыку, если хочешь, — Рен аккуратно наблюдает за дорогой, затем вливается в движение.
— Мне нравится. Но спасибо.
Он кивает и сосредотачивается на дороге. Рен до абсурда правильно выглядит за рулем минивэна. Я могу представить его через несколько лет, также за рулём, чуть больше морщинок в уголках глаз и обручальное кольцо на безымянном пальце. Возит детей на футбол, передаёт на заднее сиденье крекеры и сок, громко подпевает диснеевским песням. А потом я по глупости представляю себя на соседнем сиденье, каким-то образом вписываясь в эту картину.
«Ну серьёзно, Франческа».
Отведя глаза, я сосредотачиваюсь на окне. После долгого комфортного молчания я прочищаю горло и говорю Рену:
— Ещё раз спасибо, что подвозишь. Прости, что тебе приходится ехать в противоположную сторону.
— Никаких проблем, Фрэнки. Я всегда рад подвезти тебя до дома, — он сворачивает с бульвара Эль Сегундо на Инглвуд.
Через несколько минут мы сворачиваем к моему дому, и Рен выгружает мои вещи, тогда как я выуживаю ключи из сумки и подхожу к двери. Сначала я вставляю ключ в замок-засов и застываю, когда при повороте не чувствую, как засов отходит в сторону. Он не заперт. Я пробую дверную ручку. Этот замок тоже не заперт.
— Что такое? — Рен аккуратно ставит мой чемодан между нами.
— Моя дверь… — слова звучат хрипло и тоненько. — Моя дверь не заперта.
— Фрэнки, — спешка в голосе Рена заставляет меня вскинуть голову и осознать, что он подхватывает меня, легко держа всё моё тело одной рукой… срань господня… а другой несёт мой чемодан.
Я оказываюсь засунутой в минивэн, Рен бежит к другой стороне и быстро отъезжает дальше по дороге, затем паркуется и берёт телефон. Я смотрю, как его пальцы набирают 911.
— Ч-что ты делаешь? — спрашиваю я у него.
Рен смотрит на меня, пока идут гудки.
— Звоню в полицию. Большая часть агрессии при грабеже случается при взломе с проникновением, когда владелец дома застаёт грабителей на месте. Если там кто-то до сих пор есть… Здравствуйте, да…
Я смотрю, как Рен спокойно разговаривает тем собранным, ровным голосом, который он использует на льду… который он использовал с Мэддоксом, когда тот напился и начал чудить со мной.
Меня всегда завораживает наблюдение за тем, как люди вроде Рена ведут себя в кризисные моменты. Люди, чья реакция на стресс не сводится к отключению самой их способности функционировать. Рен — парень, который думает аналитически и остаётся собранным, когда весь мир вокруг горит. А я та, кто опускается на пол и забывает, как дышать.
Он называет им мой адрес, объясняет положение дел. Я должна помогать. Говорить. Что-то делать, чтобы взять ситуацию под контроль. Но вместо этого я сижу там и смотрю на дорогу к моему маленькому съёмному бунгало, над которым я так старательно трудилась, чтобы сделать его домом. Туда вломились. Вторглись.
Холодное онемение расходится по моему телу.
Голос Рена прокатывается по мне подобно тёплому ветерку, который выдергивает меня из ледяного шока.
— Фрэнки. Полиция уже в пути. Всё будет хорошо. У тебя есть номер твоего арендодателя?
Я киваю. Но как будто не могу пошевелить руками, чтобы найти телефон. Рен аккуратно наклоняется и извлекает мой телефон из сумки.
— Как его зовут?
— Майк Уильямс, — шепчу я.
Рен находит нужный контент, медленно открывает дверцу со своей стороны и стоит возле минивэна, не отрывая взгляда от бунгало. Он открывает окно опущенным, чтобы поступал воздух, так что я слышала бы разговор, если бы могла за ним уследить. Но постепенно рёв громче волн Тихого океана заглушает всё в моих ушах. На глаза наворачиваются слёзы.
 
Это один из тех крохотных моментов, когда тоска по моему папе особенно острая и неожиданная. Он умер, когда мне было двенадцать. Сейчас мне двадцать шесть. Без него я жила дольше, чем с ним, так почему, после стольких лет безотцовщины, я чувствую себя так, будто сейчас отдала бы всё, чтобы ощутить безопасность его крепких объятий и услышать его хриплый голос, успокаивающий меня?
Супер. Теперь я плачу. А я не плачу перед другими. Потому что с тех пор. как я переехала в Калифорнию и осознала, что у меня есть шанс переписать сценарий того, как люди будут воспринимать хромую аутистку, проект «Сделать Фрэнки Крутышкой» состоит из непроницаемого холодного фасада. Теперь я плачу лишь в уединении.
Я плачу в миску с мороженым с 24 по 29 дни моего менструального цикла. Я плачу, смотря те телешоу, где они строят дома для людей в тяжёлой жизненной ситуации. Я плачу в отеле на каждой выездной игре, когда вижу ту рекламу приюта, потому что скучаю по своей собаке, которая остаётся с тётей Лореной, пока мамочка путешествует, и я хочу полный дом котов, и моё бунгало, которое было более-менее доступным по цене, близким и к тренировочному заведению, и к арене, было идеальным за исключением одной маленькой детали («никаких кошек!»), так что я не могу быть кошатницей, которой всегда хотела быть, а теперь кажется, будто мой дом вообще не безопасен и…
— Фрэнки, — Рен распахивает дверцу, плюхается на водительское сиденье, затем бросается через консоль и обнимает меня. — Эй. Шшш, всё хорошо. С тобой всё хорошо. Мы со всем разберёмся.
Теперь я не просто плачу на публике, я ещё и рыдаю. К тому же, в объятиях Рена Бергмана, размазывая сопли и слёзы по всему его красивому костюму и комкая в кулаке его мягкую голубую рубашку так крепко, как только позволяют мне мои ноющие пальцы.
Вы когда-нибудь начинали плакать из-за одного и осознавали, что продолжаете плакать уже из-за кучи других вещей, когда уже совсем разрыдались? Со мной иногда так бывает. Именно это происходит в данный момент.
Я плачу, потому что уже скучаю по ощущению безопасности в моём доме. Плачу, потому что мне больно, и я устала от боли. Плачу, потому что когда случается всякое дерьмо, я хочу к моей сестре, маме, бабушке, а они вообще на другом конце страны. Плачу, потому что мне нужен мой папа, а его здесь нет и никогда не будет. Плачу, потому что скучаю по своей собаке. Плачу, потому что взлом с проникновением пугает меня и заставляет чувствовать себя уязвимой, а я очень усердно тружусь, чтобы не чувствовать себя так.
— Фрэнки, — Рен прижимается щекой к моей макушке и крепко обнимает. — Можешь сделать глубокий вдох?
Я вдыхаю, затем долго и прерывисто выдыхаю.
— Хорошо, — мягко говорит он. — А теперь ещё раз?
Я делаю ещё один медленный и успокаивающий вдох. И ещё один. И ещё. Пока моё дыхание не выравниваются, а слёзы уже беззвучно катятся по щекам. В какой-то момент моего нервного срыва Рен начал гладить меня по спине медленными, успокаивающими круговыми движениями. Я вздыхаю и прислоняюсь к нему.
— Я позвонил твоему арендодателю, — говорит Рен. — Он пообщается с полицией, проследит, чтобы они вновь сделали это жильё безопасным, — ладонь Рена поднимается по моей спине, затем ложится на затылок. — У тебя есть питомцы, которых им нужно остерегаться? У тебя собака, верно? — нежно спрашивает он.
Я разражаюсь уродливым рыданием, не отрываясь от его груди.
— Паццаааааа.
Рен отстраняется ровно настолько, чтобы накрыть моё лицо обеими ладонями и всмотреться в мои глаза.
— Фрэнки, я тебя не понимаю.
— Пацца, моя собака, — мне удаётся медленно и протяжно вздохнуть, не рыдая. — Она с Ло.
— С твоей подругой Лореной?
Я хмурюсь.
— Д-да, с Лореной. Но ты-то откуда знаешь?
— Ты часто её упоминала, Фрэнки.
Я практически уверена, что могла упомянуть её один раз, но… Большие пальцы Рена гладят меня по щекам, отчего меня омывает этим помутнённым чувством. Моё дыхание вновь успокаивается, слёзы наконец-то перестают размывать всё перед глазами.