Шах одноглазому королю (СИ)
Пятиэтажное здание украшали небольшие колонны по фасаду. Два подъезда чугунного литья были украшены фризами с орнаментом из арабской вязи. На углах дома красовались башни с куполами, а на балконах — изящные перила. Из чего они были сделаны я не понял. Какой-то листовой металл вроде, но не железо точно.
Но это снаружи, а вот внутри, похоже, успел побывать булгаковский Швондер и все уплотнил.
Ковров, зеркал и стенных часов уже не было, а были, сука, все те же стены, покрашенные снизу до середины в темно-зеленый цвет, а выше побеленные, но лепнина у потолка громадного вестибюля и ажурные перила лестницы сохранились.
Мне нужна была 36-ая квартира на втором этаже.
Филенчатая дверь, выкрашенная все той же вездесущей советской коричневой краской и туева хуча кнопок звонков на косяке, как справа, так и слева.
В 36-ую звонить бесполезно. В 35-ую?
А это что? Около звонка с номером 34 чем-то острым, гвоздем, наверное, выцарапаны на дверном косяке четыре цифры: «2120».
Гретель насыпала Гензелю камешков, чтобы не заблудился? Так меня здесь ждут? Интересно, однако, девки пляшут по четыре штуки в ряд.
Ну нажмем. Раздался звук. Который. Я затрудняюсь, даже описать. Это был не звонок, это была толпа маленьких барабанщиков, которая яростно лупила железной арматурой по броне танка. От этого, если можно так выразиться, звонка, наверное, даже Ленин в мавзолее проснулся.
Из-за двери послышался недовольный визгливый женский голос:
— Федотовна, к тебе пришли!
Мне сразу представилась толстая корова в несвежем халате, шлепацах и, конечно же, в бигуди.
Вот чего орать? Даже если эта Федотовна глухая, как пень, она все равно услышала этот грохот. К тому же это, похоже, первый в мире звонок с вибрацией, да еще и какой! Дом, наверное, до фундамента, вздрогнул. Хорошо, что он старой постройки, хрущевка из моего времени рассыпалась бы, как теремок под медведем.
Через минуту дверь приоткрылась ровно настолько насколько позволяла массивная черная дверная цепочка с внутренней стороны. На меня смотрела пожилая дама. Именно дама, а не женщина. Женщина — это тетка с сумками, которая своей обширной пятой точкой размазывает вас вместе с остальными пассажирами по салону переполненного троллейбуса, потому что ей обязательно нужно пройти к передней двери, несмотря на то. что она вошла через заднюю.
Передо мной стояла, именно, дама. Высокая, не ниже метра семидесяти пяти, с царственной осанкой и гордо поднятым подбородком. Про таких в книжках обычно пишут, что, несмотря на возраст, ее лицо еще хранило следы былой красоты. На вид этой даме было лет семьдесят, а может быть даже и больше, но назвать ее старухой у меня язык бы не повернулся. Седые волосы, собранные в пучок и заколотые громадной булавкой из тусклого желтого металла с красным ограненным камнем в затейливой оправе. Золотая, наверное. Черное бархатное платье в пол с длинными рукавами и воротником-стойкой с небольшими кружевами и брошью из крупного белого резного камня с выпуклым рельефным изображением головы какого-то античного бога. Камея, по-моему, называется это украшение, если не ошибаюсь. На лице даже вроде была какая-то косметика. Но в полумраке лестничной клетки точно определить я не мог. И пахло от нее точно не нафталином. А чем-то неуловимо приятным, знакомым с детства, но основательно забытым.
Я не знаю, как Александр Сергеич представлял себе свою графиню, но я ее представлял именно такой.
— Вы с сообщением от Кирилла, полагаю?
Голос у нее был приятный, грудной, совсем не старческий.
Кирилл... Минаев? Возможно. Похоже она не очень хочет. Чтобы я упоминал всуе Гальперн Жанну Моисеевну. Приняв ее правила игры, я ничего не теряю. Посмотрим, что она мне скажет дальше.
— Так точно.
Она сняла цепочку.
— Проходите пожалуйста, товарищ. — улыбнулась она.
Зубы у нее тоже были свои и такие, что любой стоматолог умер бы от горя, увидев их или, скорее, от голода, если бы эта Федотовна была его единственным пациентом.
Глава 19. Цайтрайзендер
Рейхскомиссариат «Остланд»
Психиатрическая рабочая колония Новинки
(бывшая 1-ая Советская трудовая колония
душевнобольных Новинки)
Хауптсгебит Минск
д. Новинки
14 августа 1941 года
17 часов 00 минут
— *Oh, Sie sprechen Deutsch? — спросил я с некоторым удивлением. *О, вы говорите по-немецки?
— * Vermutlichnicht so sehr wie Sie. — ответила девушка и добавила по-русски, — Всего лишь школьный курс. *Не настолько хорошо, как вы.
Странно конечно, что я, для, кого русский язык, можно сказать, родной, не сразу понял ее, а она мгновенно подобрала немецкое определение слова, которого точно нет в школьных словарях. Впрочем, чтобы суметь объединить два, достаточно распространенных слова, в одно, не обязательно быть лингвистом.
Пора заканчивать с ней и поговорить с этим Крюковым. Может в разговоре с ним всплывет какая-то информация, которая мне поможет разобраться, кто эта Гальперн цайтрайзендер или обычная сумасшедшая.
— Прервемся пока. — сказал я, вставая со стула. — Отдыхайте. Набирайтесь сил. Нам еще о многом нужно будет с вами поговорить. Насчет бритвы я не уверен, что вам ее можно иметь, а все остальное, прослежу, чтобы доставили уже к утру.
Крюков ждал меня у двери вместе с бойкой старушонкой Беляевой.
— Пойдемте, Григорий Валерьевич в ваш кабинет. — предложил я ему и вежливо пропустил вперед. А затем попрощался с медсестрой.
Часовой вернул мне фуражку и бодро отсалютовал.
Я всю жизнь прожил в городе. Даже в детстве я практически никогда не бывал на природе. У нашей семьи не было ни загородного имения, ни дачи.
В деревню мы выезжали тоже крайне редко, только в гости к нашим немногочисленным друзьям, но каждый из этих выездов я хорошо помнил. Мне нравилась эта особая деревенская атмосфера. Атмосфера глуши.
Мычание коров на закате. Копошащиеся в пыли, вместе с голозадыми деревенскими ребятишками, куры на сельских улицах. Нагло-ленивые коты на заборах, смотрящие на тебя с таким превосходством, с каким даже фюрер не смотрит на евреев.
Деревенские девушки в платочках, почему-ты прыскающие в кулак при одном только виде маленького барчука в костюмчике и с шелковым платком на шее.
Мужики, проезжающие мимо на скрипящих подводах с таким гордым видом, с каким, наверное, лишь римские императоры выезжали на свои триумфы.
А еще время. Время в деревне идет совсем по-другому. Оно вязкое, тягучее. Располагающее к неге. Особенно по вечерам, которые как-то совершенно незаметно умудряются переходить в ночь.
Ту особенную деревенскую ночь, с которой так не хочется расставаться, чтобы променять ее нежные и удивительно ласковые объятия на холодные цепкие руки постели.
Так мы и шли к главному корпусу. Доктор спереди, я чуть позади, чтобы не вынуждать его к беседе. Я наслаждался деревенским вечером. Сейчас же август. Должен быть звездопад. Ведь он в августе, по-моему. Нужно обязательно выйти ночью полюбоваться. С детства люблю это зрелище. Смотришь и кажется, что небо теряет звезды.
Кстати, маленьким я так и думал, что небо осенью просто сбрасывает старые звезды, как деревья листву, а к весне вырастают новые.
Вскоре Крюков поравнялся со мной и начал мне рассказывать про свою вотчину.
Как будто мне было интересно слушать о том, что колония существует с 23-го года и рассчитана на 300 больных. Зачем-то он мне рассказал, о своем предшественнике — главвраче, который был рачительным хозяином и хорошим психиатром. Хорошим? Нужно быть хорошим психиатром, чтобы выдавать метлы и лопаты идиотам? Это у русских называется «трудотерапия». Как будто дураков можно вылечить работой. Работой можно только занять. Если бы работой можно было вылечить в мире давно уже не было бы столько идиотов.
Должен признать, что в истории больницы имели место моменты, которые меня позабавили. Когда-то это здесь располагалось поместье некоего Верниковского, гуляки и пьяницы, промотавшего все свое состояние, а землю в 70 десятин продавшего земству под психиатрическую больницу на 500 мест. Вот ведь как бывает. Больница для дураков с дурака и началась.