Самый яркий свет (СИ)

Или признать, что враг умен и хитер, в чем, правда, я уже и не сомневалась.
Павел Петрович показал одним только взглядом, что понял меня, и обратился ко всем.
— Так вот, господа, что мне делать со Сперанским нашим? Опять баламутит народ, смущает умы.
— На каторгу бы смутьяна, — ровным голосом ответил Аракчеев.
— Может быть, графиню Болкошину спросим? — хитро улыбнулся Император.
Я испугалась, честно признаю. Столь высокое общество мне не по плечу, так еще и сам Государь интересуется мнением.
— Я не знаю, о чем речь, Ваше Величество, — попыталась уклониться, но Павел Петрович не позволил.
— Опять он мне пишет о реформах, об ограничении прав дворянских и расширении прав подлых сословий. Призывает освобождать крепостных согласно Указу[4], понуждать помещиков к тому. Что скажешь?
А ничего я не могла сказать. Заботы крестьянства беспокоят меня мало, я о них почти ничего и не знаю. Но в разговор встрял Коновницын:
— Баловство все это, Государь! Нет счастья для мужика без пригляда барского. Ленив он и безграмотен.
— Что, повторять будете записку Карамзина[5] мне? — усмехнулся самодержцец.
— Да хотя бы ее!
— Так что скажешь, Александра? — посмотрел на меня Павел Петрович.
И все посмотрели, тем самым смутив еще больше. Но я зацепилась за слово «безграмотен» и стала развивать эту мысль:
— Не сильна я, Ваше Величество в этом вопросе, но одно точно могу утверждать — необходимо воспитывать и образовывать в России всех. И мещан, и крестьян. И даже крестьянских баб.
Это предложение вызвало бурное обсуждение и негодование. Было оно едва ли не революционным, потрясающим устои.
— Это зачем холопам грамота? — изумился военный министр. — И тем более их бабам? Их дело — землю пахать, а не книги читать. А то вычитают еще…
И вот тут я как взбеленилась. Позабыв о приличиях, нависла над столом, глядя прямо в глаза Коновницыну, почти сорвалась на крик, яростно отстаивая свое:
— Зачем? А затем, что мне на моих заводах приходится работника с аза и буки обучать! Новый приходит — где правая рука, где левая не знает! А у меня станки, чертежи, которые читать надо уметь, считать не на пальцах, а в уме! А работник на заводе — он вчерашний крестьянин, — слегка успокоилась я. — И будут крепостные безграмотными, если их и не обучать.
— А зачем тебе рабочие из крестьян, Александра Платоновна? — поинтересовался Император.
— Затем, Павел Петрович, что я-то работников пока на свои заводы найду, мне не так много еще надо. Но завтра уже не хватит добрых мастеров, придется учить срочно. Я ведь была и во Франции, и в Англии, видела, как там все устроено. И скажу Вам, Государь, что отстать мы можем от них безнадежно, если сейчас упустим.
Советники вновь зашушукались, но Император ударил ладонью по столу, призывая к тишине. Он с интересом смотрел на меня, улыбаясь своим думам, и покрутил ладонью в воздухе, призывая продолжить.
Я кивнула и высказала мысль, которая уже некоторое время жила в моей голове:
— Так повелось давно, что везут наши купцы из Европы товар, а туда продают сырое только. Продадут наше железо, обратно получат станок. Продадут шерсть, а купят сукно, а то и платье. Получается, что выгода остается не у нас.
— Как не у нас? — удивился Вязмитинов. — Купец же в убыток торговать не будет.
— Не в убыток, но прибыток основной не у него, — поддержал меня Канкрин. Согласие министра финансов дорогого стоило! — Права Болкошина, Сергей Кузьмич. Англичанин покупает здесь дешево сырье, которое в производстве почти ничего и не стоит, но с него и прибыль низкая. А у себя из него перерабатывает в товар, где разница между затратами и ценой уже значительно больше. И везет его сюда, а Россия по итогу в убытке остается, потому что получает от вывоза меньше, чем тратит на ввоз. Или не тратит, если не покупает, но тогда опять права графиня — начинает отставать, потому что сама не производит.
Егор Францевич очень четко высказал то, о чем я в последнее время думала. А ведь пришлось, потому что Вяжницкий передал мне список станков, которые по мнению инженеров необходимо было бы закупить как можно скорее. И все они могли быть приобретены только во Франции или в Англии. А на мой вопрос, почему нельзя заказать на русских заводах, ответил, что никто такого у нас не делает. Ни фрезерного, ни прессов хороших.
 
Фрезеровщик на всем заводе один, только он умеет читать чертежи, обучен счету не на пальцах и понимает суть своего дела. К нему в помощники я потребовала поставить пару мальцов посмышленее, а Вяжницкий, наконец-то, проникся необходимостью образования для рабочих. Но выучить даже минимальной грамоте взрослого оказалось куда как сложнее, чем его отпрыска.
— Еще слышал, что жалование на заводах своих подняли, Александра Платоновна? — спросил Козодавлев.
— Так, подняла, — я кивнула и с вызовом посмотрела на присутствующих. — И могу объяснить, хотя уже и утомилась это делать. Хороший мастер стоит много не потому, что он умеет что-то делать, а потому, что нового надо обучить, а на это придется потратиться поболее, чем если бы все это время платили старому. Ведь работа все это время будет стоять, и потом он еще долго дурной товар делать будет. Зато теперь мои работники от меня ни в жизнь сами не сбегут, секретов не растреплют. И государству польза.
— Эта какая? — поинтересовался Император.
— Такая, Ваше Величество, что получают они больше, но и тратят теперь тоже больше. Значит, кто-то больше зарабатывает, а это налог в казну.
Эту мысль принялись бурно обсуждать все собравшиеся, упрекая в том, что и прибыль снизится, ведь жалование — это расход. Я же яростно доказывала, что если вокруг будет много если не богатых, то обеспеченных подданных, то и мой завод заработает больше, продавая им товар. Но главное — выйти на заграничную торговлю, привлекая в страну не продукцию, а деньги.
— Вот потому и нужны грамотные в стране, чтобы больше таких рассуждений было! — горячился министр финансов. — Я о том же уже год говорю! Нельзя на базаре жить, продавая за бесценок полученное даром!
— Эдак дадим грамоту холопам, жалования высокие положим, так крепостных и освобождать потом в самом деле придется, — снова возмутился Вязмитинов.
— А все равно рано или поздно придется, — ровным голосом ответил вдруг Аракчеев.
Все удивленно посмотрели на графа, Император же с хитринкой в голосе спросил:
— Вот не ожидал от тебя, Алексей Андреевич! От кого угодно другого — да, но не от тебя. Изволь объясниться.
Несмотря на осуждающие вроде слова, тон Государя был спокойным и заинтересованным.
— Изволю. Предками нам завещано было так — одним владеть и править, другим — служить в крепости и покорности. Но меняются времена, как бы то прискорбно ни было. Права графиня в том, что сейчас отстать можем безнадежно, если по заветам дедов жить будем. Мир меняется, и выживет не тот, у кого людишек больше, вера сильнее, а тот, кто сможет вовремя изменить себя, государство свое. Промышленность нам нужна, а к ней наука серьезная. А к промышленности нужны те, кто ее продукт покупать будет. Много ли холопы купят? Потому да, науку двигать надо.
— Так есть наука у нас, и университеты, и Лицей этот ваш, — не согласился военный министр.
— В тех университетах одни дворяне учатся, да и те туда идти не хотят, — снова встрял в разговор Канкрин. — Студентов на пальцах пересчитать можно.
— Именно так, — кивнул граф. — Если смотреть в будущее, то уже сейчас надо готовить изменения, вытаскивать страну из дремучести, и крепостных придется освобождать рано или поздно. Но здесь нельзя одним махом, как некоторые либеральные персоны предлагают. Высвободи сейчас крестьян, получим огромную армию нищих, безграмотных подлых людей, а с ней лихих людей на дорогах и в городах, а там и до бунтов недалеко.
— А сами, Алексей Андреевич, народ в военные поселения загоняете! — выкрикнул Лобанов-Ростовский.
— Загоняю, — спокойно согласился Аракчеев. — Вот только они у меня там и при деле, и воинскому искусству обучаются.