Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

– Пожалуйста! – Марк Модестович непослушными пальцами попытался нащупать запорное колесико. – Сколько угодно. Надо так надо, – лепетал он, тужась раскрыть футляр.
– Дайте-ка я сама, – пришла она ему на помощь.
– Как угодно. – Он отступил в сторону и с независимым видом скрестил на груди руки.
– Ого сколько! – заинтересовалась она, снимая крышку. – И какие красивенькие! Просто прелесть!
Он ничего не ответил. Стоял себе молча и смотрел, как перебирает она тоненькими пальчиками разноцветные яркие камни, колдовскими звездами вспыхивающие под резким люминесцентным светом.
Недоразумение? Досадная случайность?
Он еще уговаривал себя, что все может обойтись, но уже знал: нет, не обойдется. Странное спокойствие вдруг снизошло на него. Гулкое, трепещущее сердце оборвалось и замерло, волнение осело и даже нога перестала выбивать прерывистую тревожную дробь. Только во рту стало горько, как от желчи, и пересохли разом похолодевшие губы.
– Тоже образец? – Мизинчиком она отделила от сверкающей груды красноватый камешек.
По сравнению с массивными цилиндрами рубиновых стержней с кроваво сверкающими крупными гранями шпинелей и альмандинов он казался невзрачным карликом. Но тень, которую он бросал на полированную доску стола, была подобна живому языку пламени, густой струе терпкого вина, пахнущего солнцем и солями земли.
– Не нравится? – Марк Модестович даже сумел улыбнуться.
– Совсем напротив. Очень даже нравится.
– У вас неплохой вкус.
– Да. Я предпочитаю натуральные камни.
– Синтетические кристаллы ничем от них не отличаются.
– И этот?
– И он.
– Вы даже алмазы делаете?
– Наука не стоит на месте. Худо-бедно, а идем вперед.
– Так, значит? А мне почему-то показалось, что пятитесь назад.
– Интересно бы узнать. – Он все улыбался слепой, окаменевшей улыбкой.
– Люблю парадоксы.
– Очевидно, староиндийская огранка как раз и есть такой парадокс?
– Вы знаток. Отдаю вам должное. – Он картинно расшаркался. – Мы, ученые, любим иногда повеселиться, пошутить. Физики-лирики…
– В самом деле?
– Ну конечно!
Она вынула из кармашка монокль и, повернув камень к свету, стала его рассматривать.
– Он огранен по самым твердым плоскостям.
– Что?! – Этого Сударевский меньше всего ожидал. Его обдало яростным жаром, так что даже уши и те загорелись. Но тут же бросило в холод. Надежды не было и быть не могло.
– Невероятно, но факт! – Она медленно поворачивала в руке камень. – Его выточили вопреки всем законам симметрии. Он просто не имеет права существовать!
– Вы уверены?
– Я ведь действительно знаток, – сказала она без улыбки и спрятала монокль.
– Тогда вы должны понять, – хватаясь за последнюю соломинку, он приблизился к ней почти вплотную, – должны понять, что мне есть чем похвастаться в Амстердаме.
– Нет. – Она тихо покачала головой. – Отшлифовать алмаз по наиболее твердым граням немыслимо.
– Тем и сильна наука, что делает невозможное.
– Боюсь, наша интересная беседа несколько затянулась. – Она бросила взгляд на пассажиров, которые с любопытством прислушивались к разговору.
– Мне тоже так кажется. – Он принялся укладывать вещи. – Я вам больше не нужен?
– Н-нет. – Она медленно покачала головой. – Я вынуждена просить вас немного задержаться. Пожалуйста, – и предупредительно подняла стойку.
– Куда? – только и спросил он.
– Нам необходимо оформить протокол.
– Зачем? Какой еще протокол? – Неожиданно он ощутил страшную неловкость и заговорил шепотом.
– Оформить эту… находку, – не сразу подыскала она нужное слово.
– Какую находку?! – Он еще пытался разыгрывать недоумение, возмущение, наконец, хотя и ощущал всем телом, что все кончено. – Это же экспонат!
– Пусть будет экспонат, – согласилась она, пропуская его вперед. – Туда, пожалуйста, – кивнула на неприметную дверь в перегородке, отделяющей служебные помещения от зала. – Кстати, какова его плотность?
Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Сударевский вздрогнул.
– Плотность? – переспросил он, останавливаясь. – Обычная, надо полагать. Три, пятьдесят два.
 
– Едва ли. – Она тоже остановилась. – Окрашенные алмазы плотнее бесцветных: зеленые – три, пятьсот двадцать три; розовые – три, пятьсот тридцать; оранжевые – три, пятьсот пятьдесят… Этот же наверняка еще тяжелее. – И с грустным укором заключила: – Вам бы следовало знать.
Когда примерно через час, Люсин, раздвинув портьеры, вышел из регистрационного зала, то первая, кого он увидел, была Мария, веселая, беззаботная. Она сидела за стойкой вполоборота к нему и, оживленно болтая с молоденькой стюардессой, пила кофе. Ощутив на себе его взгляд, она медленно обернулась и тихо опустила чашку, так и не донеся ее до губ. Ему бросилось в глаза, как вспыхнули вдруг эти карминные губы, когда отхлынула от лица кровь.
Он быстро поклонился и заспешил к выходу, ссутулившись и все больше, по мере того как уходил, склоняя голову. Ему казалось, что в спину бьет пулемет.
Бенарес – Сринагар – Катманду – Покхара – Хива – Москва
  
Цирулис Г.
 
Гастроль в Вентспилсе
 
 
Латышский советский писатель Г. Цирулис посвятил свою новую повесть проблемам воспитания подрастающего поколения. Юные герои помогают следственным органам раскрыть шайку авантюристов. В процессе расследования подростки учатся различать добро и зло, начинают понимать, что далеко не все их занятия были безобидными. Книга отмечена на конкурсах Министерства внутренних дел и Министерства юстиции Латв. ССР.
 
  
Прелюдия
 
Рената Зандбург проснулась в столь скверном расположении духа, что позавидовала мужчинам. Худо ли было ее покойному благоверному? Бывало, спросонок прокашляется, выбранится, а уж тогда и откроет глаза. Еще разок кашлянет, ругнет свою судьбу и пароходы, идущие именно в Вентспилс, а не в другой порт — разве мало их на белом свете? — сунет в рот пустую трубку и вот он уже готов выпить свой излюбленный курземский кофе — бурду, которая не только настоящим кофе, но и цикорием-то не пахла... А что сделать для поднятия настроения ей, пожилой вдове боцмана, если в доме нет ни единой живой души и не на кого обрушиться? И черт его знает, откуда это внезапное недовольство жизнью, это тревожное беспокойство, сознание того, что упущено нечто исключительно важное, быть может, единственный крупный выигрыш, выпавший на склоне лет пенсионерке Ренате Зандбург...
 
Внутренняя тревога заставила быстро одеться, выйти и отправиться бесцельно блуждать по едва пробудившемуся городу. Вставала Зандбург обыкновенно с первыми петухами, но из дому в такую рань не выходила. В одном польском журнале она вычитала, будто бы свет утренней зари столь же невыгоден для женщины средних лет, что и свет этих белых трубок вместо лампочек — и тот и другой безжалостно подчеркивают каждую морщинку на лице. Сегодня ей было безразлично, как она выглядит. В уголках глаз медленно собирались слезы и так же медленно скатывались по впалым щекам. Теперь тетушка Зандбург знала, что заставило ее вскочить ни свет ни заря, — то была многолетняя привычка выпускать во двор собаку. Но ее незабвенный песик Цезарь почивал в любовно обихоженной могилке под кустом жасмина, напротив кухонного окна. Надо было положить вместе с ним в могилу и красный кожаный поводок, тогда рука не тянулась бы за ним всякий раз, перед тем как открыть наружную дверь...