Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

– В отъезде он со вчерашнего дня, – с готовностью ответил Лев Минеевич. – Отбыл в Питер, то есть в город Ленинград.
– Надолго?
– Сказывал, на несколько дней.
– А по какому делу, случайно, не знаете?
– Так он, Витюсенька, Виктор Михайлович то есть, к своей барышне поехал, – заулыбался старик. – Дело молодое, понятное. Она у него постоянно в разъездах, а он что? Свободный художник – сел и поехал! Он частенько к ней ездит. То в Ереван, то в Баку, а в Питер уж который раз!
– А как девушку зовут, не знаете?
– Нет. – Старик сокрушенно покачал головой. – Запамятовал. Их у него, извините, много перебывало. Всех не упомнишь. Дело-то его молодое…
– Жаль. Очень жаль, что запамятовали. А он что, просто так взял и уехал, ни с того ни с сего?
– Да к барышне же, говорю, уехал! Не впервой, чай.
– Это он сам вам сказал?
– Он скажет, дождешься! Слышал я. – Старичок нетерпеливо хлопнул себя по колену. – Была она у него тут на неделе. Они в кухне кофеек себе варили, а я по соседству был и все слышал.
– Что же вы слышали?
– А то, что уговаривались они в Ленинграде встретиться. Вот что. Она, вишь, раньше должна была уехать, а он обещался в воскресенье вечерним рейсом прилететь. Впоследствии перед самым отъездом я у него и спросил: куда, мол?
– А он?
– «Не твое дело, – говорит. – Вернусь через несколько дней. Газеты да письма складывай в кухне». Вот и весь разговор. «Так, спрашиваю, и знакомым вашим отвечать?» – «Так и отвечай», – говорит.
– Девушка-то его как выглядит? Не разглядели?
– Почему же не разглядел? Разглядел! Сколько раз дверь им отворял. Ведь он то ключ дома забудет, то просто отпереть поленится. Так что я разглядел, разглядел… Очень, можно сказать, красивая барышня. Белокурая такая, томная вся. Но из этих, нынешних. Юбка до пупа, извините, и курит, как мужик.
– Вот видите, Лев Минеевич, все вы разглядели, все знаете, а самого главного – имени девушки не запомнили, – покачал головой Люсин, стараясь заглушить в себе преждевременную догадку, потому что она наверняка могла оказаться ошибочной.
– Не запомнил, – развел руками Лев Минеевич.
– А как вы думаете, что у нее за работа такая, что все время ездить приходится?
– Работа? Ну, тут думать нечего. Это я доподлинно знаю. Гид она, в «Интуристе» работает, иностранцев в разные города возит.
«Так и есть – Женевьева! Она как раз теперь в Ленинграде. А как икона эта ее взволновала! Значит, субъект этот был прекрасно информирован обо всем. Играл с открытыми картишками, так сказать. А кто первый поднял тревогу? Опять же Женевьева! Сутки еще не прошли, как пропал человек, а она уже всех на ноги подняла. Да, плохо пришлось иностранцу, хоть гад он и шкура, силы были явно не равны. Что же им от него было надо? Деньги? Или нечто большее: очень большие деньги?.. И все же не верится! Не такое впечатление она производит… Ах уж эти сантименты! Впечатление! При чем тут впечатление? Совпадение! Вот чего нужно опасаться. Мало ли кто работает в „Интуристе“? Мало ли иностранных групп находится сейчас в великом городе Ленинграде? Вот на чем можно споткнуться, если действовать сгоряча, вот где легко очутиться в дураках! Очень уж это неосторожно – встретиться в Ленинграде! Им вообще, по всем канонам, противопоказано сейчас встречаться. Наоборот! Разойтись, затаиться, выждать, пока уляжется кутерьма… И все же они – если, конечно, это они – безмятежно гуляют в эту минуту по Невскому или, скажем, по Литейному, где продаются отличные краски. Бездумно и гибельно летят, как летучие рыбы на огни парохода. Почему? Считают, что разработанный ими план удался? Уверены поэтому в собственной безопасности? Ах, как это самонадеянно и неумно!.. Или просто надеются, что никому и в голову не придет предусмотреть этот чертовски глупый ход? А в самом деле, что я знал бы сейчас о них, не будь этого старика? Как бы вообще я сопоставил его с ней? Соединил их имена. Соединил их поступки. Но старик-то существует на свете, и было бы наивно полагать, что я не войду с ним в контакт. Раз я вышел на иконщика, на квартиру его номер шесть, то и знакомство мое с милейшим Львом Минеевичем было раз и навсегда предопределено, жестко детерминировано. Думать иначе непростительно. Но знакомство знакомством, а разговор о Женевьеве мог бы и не завязаться. Собственно, почему? Глаза старика ее видели, уши слышали милый ее голосок. Куда все это денется, пока он, дай Бог ему здоровья, жив? Никуда! К тому же старик словоохотлив, благодушен и трусоват. И нечего надеяться, что из всей богатейшей информации, которой вольно или невольно располагает старик, так-таки ни крошки не перепадет следователю. А ведь порой и крошки достаточно. Выходит, гражданин Михайлов, что вы просто не имели права лететь сейчас в Ленинград. А вы, Женевьева? В чем же дело? Почему они так поступили? Наивны и неопытны? Настолько беспечны, что позволили себе необдуманные действия? Излишне самоуверенны? Чересчур хитры и поэтому переиграли? А может, невинны и непричастны, и все это роковое стечение обстоятельств разлетится как дым? Не исключено, наконец, что они вовсе не знакомы друг с другом и все есть чистейшее совпадение, игра случая. Бывает ведь и такое…»
 
– Картинками любуетесь? – заискивающе улыбаясь, спросил Лев Минеевич. Но в глазах тревога стояла. Тревога и напряженность.
– А? – Люсин с трудом отвел от картины глаза: в минуты острой сосредоточенности взгляд его казался угрюмым и даже несколько злым. – Да-да, прелестные вещицы! – Он, собственно, их даже не успел разглядеть. – Особенно эта, зелененькая, – показал на первую попавшуюся.
– Эта? – благоговейно прошептал Лев Минеевич, ласково погладив золоченый багет скромненького пейзажика из синих, зеленых и красных пятен. – Вы, я вижу, знаток! Это ранний Кандинский. Кандинский, так сказать, реалист. Ей цены нет!
Шуляк, который стоял лицом к окну, перестал барабанить пальцами по стеклу и обернулся.
– Это какой же? – с интересом спросил он. – Этой? – Он подошел к картине, нагнулся над ней, даже потрогал ногтем засохшую колбаску щедро выдавленной из туба краски. – А что в ней такого особенного?
– Василий Кандинский – основатель абстракционизма! – блеснул эрудицией Люсин. – Тут одна подпись тысячи стоит. Правда?
– Совершенно справедливо, – подтвердил Лев Минеевич. – Пабло Пикассо недавно понадобился особой конструкции комод. Он набросал эскиз и вызвал к себе самого знаменитого парижского мебельщика. «Сможете сделать такой из розового дерева с инкрустациями?» – спросил Пикассо. «Очень даже свободно», – ответил ему краснодеревщик. «А сколько это будет стоить?» – «Вам, маэстро, ни одной копеечки, сантима то есть, подпишите только эскиз». Вот что значит подпись… А недавно Пикассо, – Лев Минеевич оживился и обнаружил незаурядную осведомленность об интимных сторонах жизни великого художника, – пришел в знаменитый парижский ресторан Максима босиком и в белых индийских брюках вроде наших кальсон, а все встали и устроили ему овацию.
– Занятно, – недоверчиво покачал головой Шуляк.
– Да-с! Святое искусство! – Старик назидательно поднял палец. – А скажите, молодые люди, если, конечно, не секрет, чего такого мог натворить мой сосед? Парень он, знаете ли, неплохой, только непутевый. Гульлив очень!
– Ничего он не натворил! – пренебрежительно махнул рукой Люсин. – Просто он срочно понадобился нам в качестве свидетеля. Вот это как раз секрет! Так что никому… Ясно?
Лев Минеевич понимающе прикрыл глаза и прижал руку к сердцу.
– Ключи от его комнаты у вас? – спросил Шуляк.
 
– Мы друг другу ключей не оставляем.
– А Виктор Михайлович кому-нибудь свои ключи доверяет? – задал вопрос Люсин.
– Ни разу не видел, чтобы его апартаменты кто-то другой открывал.
– И хорошо. Если даже кто придет от имени Виктора Михайловича, так вы не впускайте, – посоветовал Люсин. – Скажите, чтобы дожидались возвращения хозяина.
– Что я – дурак?
Люсин вспомнил недавний диалог сквозь запертые двери и улыбнулся.