Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
— А что? Вот наш командир всего ефрейтор... А руководит расчетом... Правда, безпушечным.
Наводчик опять обнаглел, опять смеется мне прямо в глаза. Хочу оборвать его, но меня опережает наш правильный, не ахти грамотный, но прямой и честный боец.
— Орудию не уберегли, а языками чесать мастера. Яснов, сержант, тот пушку без малого на руках не нашивал... вокруг кургана в прятки с «юнкерсами» играл, а под бомбы не давал...
Вот те на: оказывается Яснов еще и в прятки играл с «юнкерсами» вокруг курганов.
— Хватит болтать!— вскакиваю. И кстати: входит сам командир полка в сопровождении командира батареи.
— Смирно! Расчет в полном составе! —докладываю, а сам аж дрожу от злобы, так допекли.
— Вижу, что в полном составе! — махнул рукой майор. Я понял, что он хотел этим сказать. Стою, потупившись. Номерные тоже, как приговоренные.
— Ладно, не вешайте носы, вояки. Пушка будет! — говорит командир полка.— Но уж эту берегите. Новинка!.. прошибает танк насквозь.
Мы совсем растерялись. Даже не знаем, что ответить майору.
Он оглядел наше жилье и говорит командиру батареи.
— На днях возвращается из медсанбата сержант Яснов... Наводчика переведите в другой расчет,— показывает он на нашего хвастуна.— На его место станет ефрейтор...— Это я, значит.— Новая система орудия, новые оптические приборы... Освоить нужно немедля.
Пока майор говорил, я, грешным делом, ловил на перекрестие воображаемого прицела вражеский танк. Вдруг ноги мои похолодели будто в голенища кто ледяной воды налил. За перекрестием представляемого мною прицела, как за крестовиной окна, я увидел старуху и мальчика!.. С тяжелыми котомками за спинами, они смотрели мне прямо в глаза...
«Какая чепуха!.. Нервы сдали... Пройдет!— успокаиваю себя и тут же думаю:—А вдруг я опять подведу расчет... Как возле указателя дорог».
Хочу доложить о своей опаске командиру полка, но встречаюсь с злорадными глазами наводчика, он, конечно, доволен, что меня снизили, и молчу.
Наводчик в тот же день рассчитался. Я вызвался его проводить.
— Теперь нас сравняли... Почему ты так взъелся на меня с первого же дня?— спрашиваю своего бывшего подчиненного.
Улыбается:
— Война... Кому охота быть мишенью раньше времени...
— Это как же?
Опять улыбается.
— Тебе приходилось когда-нибудь пересаживаться с боевого коня на пугливого меринка, который на каждый куст храпит?
— Значит, я пугливый меринок?.. А почему ты назвал фамилию Яснова, а не мою, когда тебя мальчик спрашивал?
— Просто так, ради шутки...
— Скажи, из зависти, да?
— К кому?— ухмыльнулся наводчик. — Вот Яснов станет на расчет — еще не раз убедишься, стоит ли тебе завидовать.
Этот намек на меня особенно не подействовал. Но вскоре я узнал, что на войне плохие предсказания сбываются, а хорошие обходят стороною.
Вечером выходим в «парадной» форме на построение. Присматриваемся: делегаты из всех батарей! Внутри строя, похожего на букву П, новенькая пушка, полуприкрытая брезентом. Просто не верится: нас прямо к ней вместо номерных. За какие заслуги?! Я даже слышу приятный запах металла. Так и хочется прикоснуться рукой к орудию.
Через несколько минут раздается команда «смирно». Пришли командир и комиссар полка.
Командир полка откинул с орудия брезент, улыбнулся нам. Теперь пушка видна вся. Окрашенная в свежий зеленый цвет, она не блестит при луне, а словно вбирает в себя свет. Низка — для меньшей уязвимости, колеса маленькие, части расчетливо подогнаны, от рамы — две разводные станины, ствол длинный, с ноздреватым пламегасителем — не орудие, а игрушка. Да так браво смотрит, что у нас прямо дух захватывает.
Комиссар положил руку на щит и начал речь. Он говорил, как трудятся рабочие и колхозники, ничего не жалеют, все отдают, только бы мы хорошо дрались и отстояли свою Родину от проклятых захватчиков. Потом стал рассказывать о мальчике, который нашел в развалинах много ценностей, перешел с ними через линию фронта и попросил, чтобы Верховный Главнокомандующий разрешил в счет этих ценностей отлить пушку. Ничего удивительного—тогда многие делали подарки фронтовикам. Но когда комиссар упомянул о мальчике, перешедшем линию фронта, я насторожился.
Майор щелкнул электрическим фонариком. На щит орудия упал огонек. И мы увидели металлическую табличку. На ней блестела надпись:
<i>УСТИМУ ФЕДОРОВИЧУ ЯСНОВУ!</i><i>БЕЙТЕ ФАШИСТОВ! ГОНИТЕ ИХ С НАШЕЙ ЗЕМЛИ!</i>Так обычно заканчивались письма, которые мы получали из дому. Но мне в этих словах послышался отчаянный детский крик, живой крик. Я опять увидел старуху и ее смуглолицего мальчика, которых я без малого не расстрелял из собственного орудия...
Мальчик спрашивал фамилию командира расчета. Вместо меня ему назвали Яснова... «Не в этом ли все дело?»—подумал я, пораженный неожиданной догадкой.
Орудие мы в ту же ночь выдвинули на огневые позиции. Настоящий артиллерист так же легко узнает «голос» своей пушки, как голос близкого друга. И когда ударило наше «подарочное», артиллеристы сразу запомнили его «разговор». Минут десять оно «пело» в одиночку. Потом «заговорил» весь полк.
Наступило утро. Кругом — сухая степь. На западе, извиваясь в извилинах русла, поблескивает река. До нее километров семь. На нашей стороне курган, и за рекою, на серой возвышенности,— тоже курган.
Мимо кургана с запада на восток идет дорога, над дорогой стоит непроглядная рыжая полоса пыли. К реке она провисает, а над переправой клубится охровым туманом... Туда изо всех стволов бьет наша батарея.
«Новинка» чуть ли не упирается лафетом в курган. Осеннее солнце не грело, но нам было жарко. В расчете каждый работал за двоих и с двойной энергией. Нужно было помочь пехоте стряхнуть с себя противника, который повис у нее на плечах. Войска идут и идут. Над ними дымовой завесой повисла пыль. И вот, видим, вынырнул из-под этой завесы и, прихрамывая, торопливо зашагал к нам не то боец, не то командир. Он всматривается в нас и спешит. Только взлетают полы его серого халата, да мелькают истоптанные сапоги.
«Убежал из госпиталя, раненый»,— думаю я. Тогда такие случаи бывали. Не доходя метров десяти, он оглянулся на дорогу. Потом провел рукой по круглой стриженой голове и крепким скулам. Щетина будто задымилась — такая поднялась из нее пыль.
В эту ночь мы огневую позицию готовили наскоро. Вырыли узкую яму, с отлогим въездом для пушки, и только. Стреляли на дальние дистанции и ствол орудия торчал вверх градусов на сорок.
— Вот почему вас не узнать,— приостановился вояка в госпитальном халате. — У вас большие перемены, — добавил он.
«Яснов!»—догадался я.
— Похоронили нашу старушку...— говорит сержант сокрушенно.
Номерные посмотрели на меня и заухмылялись. Было ясно, о чем они думали. Перевариваю их взгляды — что делать, хорошо еще, что ехидного наводчика нет.
— Уже санбат снимался, когда я узнал ваши координаты,— передохнув, Яснов продолжал: — Пристроился на крыло полуторки... держусь за кабину... Слева фрицы катят наперегонки... Буду искать своих возле кургана... Еще в пути решаю. Характер мне ваш известный. И вот не ошибся... И вот не ошибся...— глядя на дорогу, повторяет сержант переменившимся голосом.
Прямо против нашего кургана пыль заклубилась и поднялась к небу, как от взрыва. Из-под нее боком вылетела автомашина. Разбрасывая по сухому придорожью людей, она рухнула вниз кузовом.
— Все же пожаловали!..— говорит Яснов. А сам так и сучит пальцами.
Раздавив полуторку, прямо к нам мчится вражеский танк. Со ствола его орудия свисают обломки растрощенного кузова. За первым второй, третий танк...
Я и Яснов стоим над окопом. Остальные—внизу, возле орудия. Чтобы хоть что-нибудь сделать, нужно пушку выкатить... Миг, легкая и приземистая, она уже смотрит стволом в сторону дороги.