Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
- Посмотрите, сможем что-нибудь сделать?
Леня подошел вплотную к стене, всмотрелся и пробормотал:
- Что-нибудь сможем...
После чего поддел ногтем край дверцы, и она открылась. В первое мгновение мне показалось, что сейф абсолютно пуст, но сейчас же я понял, что это не совсем так: внизу под полкой, разделяющей его на два отделения, к задней стенке прилипла новенькая двадцатипятирублевка.
Следователь вздохнул. Наверное, как и я, ожидал чего-то большего.
- Пишите, - кивнул он помощнику. - В спальне в капитальной стене справа от входа под картиной обнаружено углубление, представляющее собой сейф со стальной дверцей, размером... - Гужонкин приложил рулетку, - размером тридцать сантиметров в ширину, пятьдесят сантиметров в высоту, двадцать сантиметров в глубину. Замок открыт...
Я выбрался в коридор, за мной Панькин.
- Как бы нам воду пустить? - поинтересовался он. Я не сразу понял, о какой воде речь. Воды кругом было предостаточно.
- Воду, жильцам, - смущаясь, объяснил Панькин. - Мы стояк-то того... Весь подъезд без воды...
Вызвав Гужонкина, я растолковал ему ситуацию. Он понятливо кивнул, быстро оглядел в ванной комнате стены, с помощью лупы осмотрел рукоятки кранов, заглянул в саму наполненную до краев ванну, потом потянул за цепочку и выдернул пробку из сливного отверстия.
- Ни черта нет, можете делать, что хотите.
Панькин двумя руками проворно завинтил оба крана, приговаривая себе под нос осуждающе:
- Хлестало-то небось... Хлестало...
Что-то странное показалось мне в этом обстоятельстве, мелькнула в голове не мысль даже, а как бы изнанка мысли - мысль шиворот-навыворот, которую еще предстояло привести в нормальное состояние. Но легкость и прозрачность ее были таковы, что появление зама по розыску майора Мнишина смяло и развеяло эти разрозненные туманные клочки. Заглянув в ванную, он сказал, изучая погон на моем левом плече:
- Северин, хватит тут болтаться. Бери Дыскина, начинайте отработку жилого сектора. Для сведения: врач сказал, что смерть наступила вчера между девятнадцатью и двадцатью одним.
4
- Кто там?
- Ваш участковый. Откройте, пожалуйста.
Меня долго рассматривают в глазок, потом дверь открывается. Щуплая, как цыпленок, старушка в редких розовых буклях окидывает меня с головы до ног придирчивым взглядом блеклых, но ясных глаз. Спрашивает сурово:
- По какому поводу? - И тут же, не дав ответить на первый вопрос, задает следующий: - Что это вас там, внизу, столько понаехало?
Я отвечаю сразу на оба:
- С соседом вашим несчастье случилось.
- С соседом? - В тревоге она прижимает к груди маленькие сухие руки. - С кем?
- С Черкизовым, из сорок четвертой.
- Черкизов? - Она заметно успокаивается. - Не знаю.
- И вздыхает без особого сожаления: - Дом у нас большой... А что с ним?
Но я ухожу от ответа. Зачем волновать пожилую женщину...
- Скажите, вы вчера вечером выходили на улицу?
- На улицу? Я? Господь с вами, там же сейчас все течет и сплошной лед под ногами! Вот чем вам надо заняться, раз вы участковый, - воодушевляется она, дворниками! Дворники теперь совершенно не желают выполнять свою работу, а пожилые люди ломают руки и ноги! Я вам скажу, - тон ее делается доверительным, - если в моем возрасте сломать шейку бедра...
Медицинская тема в принципе необъятна, поэтому я вежливо киваю:
- Спасибо, обратим внимание. Так, значит, вы вчера ничего необычного не слышали и не видели? - Она пожимает худенькими плечиками, и я задаю последний вопрос: - С вами кто еще живет в квартире?
- Дочь и внучка.
- Они когда обычно возвращаются домой?
- Дочь часов в шесть. А внучка - студентка, она... как когда...
Я делаю пометку в блокноте. Теперь моя задача - быстро и с достоинством ретироваться. Но не тут-то было.
- Ах, кстати! - Старуха цепко хватает меня за руку и тащит к окну. Идите-ка сюда, блюститель порядка! Смотрите! - Отодвинув занавеску, она тычет куда-то вниз искривленным пальцем: - Видите фонарь? Он не горит уже вторую неделю! И каждый раз, когда Эллочка вечером звонит нам, что идет домой, я вынуждена сидеть у окна и караулить ее, когда она сворачивает от метро! Ну не безобразие?
Я записываю в блокнот про потухший фонарь, а во мне самом загорается надежда:
- Вчера вы тоже ее караулили?
- Вчера Элла весь день была дома, готовилась к коллоквиуму.
Соседняя квартира на звонки не отвечает, ставлю в блокноте минус. За дверью следующей летят быстрые шаги с пришлепом, далекий голос кричит: "Иду, иду-у!" - и на пороге возникает девица лет пятнадцати, а может, восемнадцати, шут их теперь разберет, с мокрыми спутанными волосами, в махровом халатике не длинней обычной мужской рубашки.
- Ой, кто это? - говорит она с легким испугом, близоруко вглядываясь в полутьму площадки.
Я представляюсь. Девица хрипловато смеется - полагаю, что над своим необоснованным испугом, и приглашает войти. Она усаживает меня в глубокое мягкое кресло, сама садится напротив, вытянув в мою сторону красивые длинные ноги, обутые в несуразные разбитые шлепанцы, больше, чем нужно, размеров на пять. Эти ноги меня раздражают, не как мужчину, разумеется, а как профессионала. Есть в криминалистике наука виктимология - о жертвах, способствующих совершению преступлений. Ну куда это годится: открывает дверь, не спрашивая, да еще в таком виде! Надо будет в следующий раз провести с ней беседу. Она тем временем извлекает из кармана халата большие круглые очки и становится похожа на сову.
- Черкизов? А, это такой противный старикашка с шестого этажа! Отвратный тип. Когда едешь с ним в одном лифте, он так смотрит, - сова передергивает плечами. - А еще норовит встать поближе и прижимается, прижимается! Однажды зазывал меня к себе, обещал угостить чем-то вкусным. Представляю себе это угощение! - Она грубо хохочет и закидывает одну свою длинную красивую ногу на другую длинную и красивую, при этом халатик ее разъезжается так, что моему обозрению предстает часть довольно чахлой, не до конца развитой груди. Ей откровенно любопытна реакция милиционера, но я не доставляю такого удовольствия, сидя с рассеянным видом и размышляя, что в те времена, когда нам преподавали виктимологию, эта наука была еще в совершенно младенческом состоянии. Спрашиваю:
- Сколько вам лет?
- Шестнадцать. А что?
- Молодой организм, - качаю я головой. - Боюсь, простудитесь.
Она снова хохочет, но уже не так уверенно.
- Когда вы последний раз видели Черкизова?
- Ну... месяц назад или больше.
- А вчера вы были дома?
- Вчера я была в Ленинграде. С классом, на экскурсии.
Я поднимаюсь, она капризно надувает губы:
- Вы уже уходите?
- Вечером зайду еще. Мне надо поговорить с вашими родителями.
- О чем это? - вскидывается она.
Я выдерживаю мстительную паузу. Потом нехотя:
- Все о том же: о Черкизове.
- Да, а что с ним случилось? - наконец-то интересуется она.
- Его убили.
- Как?! - от ее веселости не остается и следа. Я не без злорадства отвечаю:
- Очень просто. Позвонили в дверь, он забыл спросить, кто там, и открыл. Жуткая история, - добавляю я, выходя на площадку и спускаясь вниз по лестнице. Она стоит в дверях побледневшая, судорожной рукой перехватив халатик у горла.
И так далее, и тому подобное. Я хожу из квартиры в квартиру, задаю вопросы. "Вы что-нибудь видели? Вы что-нибудь слышали? В котором часу вы гуляете с собакой? Когда ваш сын приходит с работы?" И не удивляюсь тому, что никто ничего не слышал, никто ничего не видел. Только количество вопросов может перейти в качество. Впрочем, может и не перейти. Я знаю, что в соседнем подъезде вот так же ходит с этажа на этаж Дыскин. А в следующем еще кто-то из участковых или сыщиков. И что, обойдя этот дом, мы начнем обходить соседние. Мы будем расспрашивать пенсионеров, играющих в шахматы во дворе, молодых мамаш с колясками, старушек на лавочках, мальчишек-сборщиков макулатуры, лифтеров, дворников, почтальонов, автомобилистов и владельцев собак. О посторонних людях, о странном, о необычном, о подозрительном... Но в городе, где не все знают в лицо соседей по лестничной площадке, взгляд давно перестал делить встречных на "своих" и "посторонних". И если некто спокойно зашел в подъезд, а потом так же спокойно из него вышел, на это, скорее всего, никто не обратил внимания.