Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

– Во-во, – иронически поддержала Петрова, – не прислушивались. Все мы друг к другу не прислушиваемся – жизнь такая. А кинешься – ничего толком не знаем про человека, с которым два года проработали. Тьфу!
– Ну почему ничего, Тата? – с неожиданной горячностью стала ей вдруг возражать Пырсикова. – Почему ничего? Оленька была удивительно отзывчивый человек, никогда ни в чем не откажет, всегда, если надо, поможет, дежурством поменяется, последний трояк отдаст! Она... она была очень добрая, наша Оленька... – Мне показалось, что толстушка снова сейчас заплачет, но ей удалось сдержаться.
– Вот недавно говорит: если, говорит, разбогатею, всем нам троим куплю сапоги на “манной каше”. И ведь купила бы, не сомневайтесь!
– А с чего это она собиралась разбогатеть? – осторожно спросил я.
– Не знаю, – развела руками Пырсикова. – Да разве в этом дело?
На всякий случай я сделал у себя пометку.
– Лора, – презрительно скривила губы Петрова. – Ну что ты воешь, будто уже поминки. “Добрая, отзывчивая, хороший работник...” Еще про общественные нагрузки вспомни! Товарища дело интересует. Рассказала бы лучше про звонки.
– Да! – встрепенулась Пырсикова. Глазки ее мгновенно высохли и заблестели по-иному. – Что я за дура! Вот это действительно может вам быть интересно. Значит, так. Примерно недели две назад раздается вот здесь звонок. – Она показала на телефон, как бы призывая его в свидетели.
– Я беру трубку, мужской голос говорит: “Будьте любезны, можно попросить Ольгу Васильевну Троепольскую?” Приятный такой баритон, вежливый, я бы даже сказала, интеллигентный. Знаете, бывает, про актера, который в кино за кадром текст читает, говорят, что у него умный голос. Так вот это именно такой голос и был – умный...
– Не трепись, Пырсикова, – оборвала ее Петрова. – Говори по делу или дай, я расскажу. Мне, кстати, этот голос никаким особым не показался.
– Он, что же, не один раз звонил? – спросил я, чтобы не дать им уйти в сторону.
– Ну конечно! – сказала Лариса. – В том-то и дело! Слушайте дальше. – Она уже, кажется, вошла в роль рассказчика детективной истории и не могла обойтись без отступлений и затяжек. – Я беру трубку, он просит Ольгу. Пожалуйста. Она подходит, говорит: “Да, я”. Потом целую минуту слушает молча, я только вижу, у нее лицо прямо зеленеет, а потом...
Пырсикова округлила глаза и сделала паузу.
– Ох, актриса, – вздохнула Петрова.
– Потом она сказала ему такое... Мы с Татой чуть под стол от смеха не свалились. Я, конечно, понимаю, она на стройке работала, там всякого наслушаешься. Но что наша Ольга на такое способна, мы не представляли!
– Мы, по-моему, много чего про нее не представляли, – пробормотала Петрова, а я подумал, что надо будет потом поговорить с ней отдельно. Пырсикова многословна, очень эмоциональна, но, похоже, не глубока. В Петровой мне чудился более рациональный, мужской склад ума.
– Но он потом звонил еще, – напомнил я.
– Звонил, – подтвердила Лариса. – Если Ольга подходила сама, она с ходу швыряла трубку, а если кто-нибудь из нас, то мы говорили, что ее нет.
– А сама Ольга рассказывала, что он ей говорил в тот первый раз?
– Да, какие-то угрозы. “Тебе располосуют личико, тебе выпустят кишочки...” Потом что-то ужасное про паяльник... Так, кажется, Натуль?
– Ага, – подтвердила Петрова. – И все это умным интеллигентным голосом.
– Погодите, погодите, – сказал я быстро, чтобы не дать им снова начать спорить. – А сама Ольга как объясняла эти звонки?
Они переглянулись.
– Видите ли, – медленно начала Наташа, – тут в двух словах не скажешь. Мы интересовались, конечно. Она что-то нам отвечала. В том роде, что знает, чьи это штучки. Она не придавала этому слишком большого значения, ну и мы тоже соответственно. Дело в том, что это... – Она запнулась. – Как бы вам объяснить? Не выглядело для нас чем-то сверхординарным, вот!
“Ничего себе, – подумал я, – ну и нравы тут у них, в редакции!” А вслух спросил:
– Вам что же, постоянно звонят с угрозами?
– Вы не поняли, – с легкой досадой ответила Петрова. – Вернее, я плохо, видно, объяснила. Нам – нет. Никогда. Да если бы мне или Лоре (в этом месте Пырсикова в ужасе затрясла головой) позвонили и такое сказали, мы бы точно от страху окочурились! А с Ольгой такое уже бывало.
 
– И часто?
– Нет, но один раз, по крайней мере, было. Помнишь, Лора, ее “Шесть ступеней...”? Это тогда, кажется.
– А, точно! “Шесть ступеней вниз” – потрясающий был материал!
– Ольга написала статью про спекулянток, которые торгуют шмотьем и импортной косметикой в общественных туалетах. Естественно, был шум, их прижали, но не сразу. Тогда Ольга написала вторую, потом третью. Вот после второй ей и звонили: грозили, что плеснут в подъезде соляной кислотой в лицо. А она только смеялась.
– Это почему же?
– Во-первых, говорила, что у них кишка тонка, не тот, дескать, народец, только визжать умеют. А во-вторых, хотя, может, это как раз во-первых, была она какая-то бесстрашная, как мужик. Ведь она и после первой, и после второй статьи снова туда ходила!
– Бр-р-р! – передернула плечами Пырсикова. – Я бы и первый раз туда не пошла с ними разговаривать.
– Когда все это было? – спросил я, открывая записную книжку.
– Давно! – махнула рукой Петрова. – Больше года назад. Потом ее еще один раз чуть не побили, когда она писала про билетную мафию. Знаете, которые студентов подряжают в очередь записываться за театральными билетами, а потом ими торгуют.
Я подумал, что эта Ольга была, суля по всему, молодец девка.
– Она, что же, специально сама себе такие темы брала или ей поручали?
– В том-то и дело, что сама! У нас ведь отдел писем, понимаете? Мы по идее должны заниматься тем, что волнует читателей в смысле быта, сферы обслуживания, культуры и так далее. И вот приходит, например, письмо: жалуется читательница на то, что расплодились по дамским туалетам эти самые спекулянтки. Письмо неконкретное – так, взгляд и нечто. “Пора прекратить” и тому подобное. Что мы обычно делаем? Пересылаем его в милицию или в исполком, короче, куда следует. Оттуда отвечают читательнице, копия нам: спасибо за сигнал, учтем, примем меры. Полный ажур! А Ольга – нет. Ольга такие письма не пересылала, она хваталась за них, как за тему. И лезла в самую гущу. Она, если хотите знать, была журналист милостью Божьей, вот как бывает милостью Божьей музыкант или художник.
– О мертвых или хорошо, или ничего, – провозгласил Северин, появляясь на пороге лабиринта с блокнотом Троепольской в руках. – У вас тут прекрасная акустика, просто не знаю, как вы творите. Спорить готов, что ничего подобного вы ей при жизни не говорили, – сказал он, относясь уже непосредственно к Петровой.
– Не говорила, – вздохнула та, – и правильно делала. Между нами, как вы говорите, не для протокола, Ольга писала-то неважно. Она фактуру собирала блестяще, мозги у нее были повернуты на проблему хорошо, а вот материал слепить у нее не очень получалось. Вечно мы с Чижом переписывали что-то, доделывали.
– И все-таки, вы ей завидовали, а? – догадываясь, поинтересовался Северин.
– Завидовала, – неожиданно легко согласилась Петрова. – Я старая черепаха Тортилла и очень хорошо понимала, что она-то еще научится писать, а я уже не научусь... Вот так, как она...
– Неужели это так сложно? – совершенно искренне удивился я.
– Представьте себе! А еще представьте себе, что среди журналистов это очень мало кто умеет.
– А мне всегда казалось, что в этом самая соль вашей работы, – заметил иронически Северин, – вскрывать недостатки, обнажать пороки...
 
– Казалось правильно. И сейчас, между прочим, с нас, наконец, стали ее, кажется, спрашивать – оттуда, сверху. – Она довольно неопределенно ткнула пальцем в потолок. – Раньше... Раньше тоже спрашивали. Но если не выполняли, никто не сердился слишком сильно. Я двадцать лет работаю в газете, можете мне поверить. Ведь как делается критический материал? Пойдите в суд, в прокуратуру, в милицию, в народный контроль, в торговую инспекцию, вообще в любой проверяющий, контролирующий, карающий орган. Материала – вагон, бери на любой вкус и пиши судебный очерк, моральную статью, поднимай проблему. Надо лишь уметь сделать правильные выводы, ну и можно еще врезать кому-нибудь, кому недоврезали, на ваш вкус, до вас. Нет, такая публицистика тоже должна существовать, даже обязана. Но только такая?..