Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Июльское солнце раскалило не только крышу, но, что гораздо хуже, еще и сиденья автомобиля.
– Не мог, что ли, в тень поставить? – недовольно поинтересовался я, вертясь как грешник на сковородке.
– Одним надо место под солнцем, другим в тени, капризные вы все, – раздраженно бормотал Северин, дергая ручку переключения скоростей, подавая назад, разворачиваясь и выезжая на Петровку. – У меня, между прочим, сегодня на семь тридцать встреча назначена с одной пианисткой возле консерватории, для чего, думаешь, я эти билеты вышибал? Девочка-экстракласс, а я не знаю даже, как ее теперь предупредить.
– Позвони в консерваторию, – посоветовал я. – Скажи, брат, или лучше, дядя.
– Какой умный! – восхитился Северин. – Что ж ты думаешь, я у нее фамилию спрашивал? Это ты бы небось первым делом анкетные данные выяснил, вплоть до родственников за границей!
– И как видишь, был бы прав, – кротко заметил я. Давным-давно, лет сто назад, на первом курсе мы со Стасом мечтали, что станем адвокатами. То есть я еще сомневался, не заняться ли мне научной работой где-нибудь в институте права, но Стас, тот был уверен – только адвокатом! Имена Плевако, Спасовича, Карабчевского и Урусова кружили нам головы... Я удивился этому неожиданно всплывшему из глубины воспоминанию, но тут же сообразил, зачем услужливая не в меру Мнемозина подсовывает мне его. А ведь и впрямь, не случись тогда этой дурацкой мальчишеской истории с портретом подонка Кошкодамова, нас не выперли бы с юрфака. И сейчас, быть может, мы, окруженные всеобщим уважением, сидели бы на своем месте в зале суда, с умным и ироничным видом слушая прокурора, сами готовясь произнести блестящую защитительную речь...
Я искоса кинул взгляд на сердито насупленного Северина. Дуйся, дуйся! Идея-то с портретом была твоя! Нет, сама по себе она хорошая была идея, благородная. (Хотя теперь я все сделал бы иначе.) Но с факультета нас понесли. И когда мы уже паковали чемоданы, причем – в буквальном смысле – собрались в Приморье, устраиваться матросами на траулер, мысль остаться и пойти работать в милицию, постовыми в отделение, пришла в голову тебе же, Стасик! Вот почему сегодня мы не сидим в удобном адвокатском кресле, не прокладываем по карте курс на Азорские острова (мое представление о романтике), а сломя голову несемся по жаре неведомо куда искать неведомо кого, неведомо из-за чего совершившего страшное преступление. Несемся, подозревая, что в ближайшее время нам будет не до отдыха, а тем более развлечений. Так что, не обессудь: придется пианистке поискать себе другого кавалера.
Справившись у прохожих, Северин свернул в подворотню и, осторожно объезжая какие-то рытвины, траншеи, нагромождение труб, покатил по широкому московскому двору, окруженному разномастными и разнокалиберными зданиями. Дом, нужный нам, стоял в глубине, заслоненный старыми корявыми тополями, и имел совершенно нежилой вид. За слепыми грязными окнами, кое-где с выбитыми стеклами, не было ни занавесок, ни абажуров, подъезд зиял сорванной с петель дверью.
Пейзаж оживляли только “канарейка” из отделения и наш “рафик” с Петровки, на котором прибыла дежурная бригада. Несколько женщин, ребятишек и один старичок молча стояли вокруг. Мы вышли из машины и вошли в парадное. Старший сержант, сидящий на ступеньках, при виде нас вскочил и надел фуражку. Мы показали свои удостоверения.
– Третий этаж, направо, там увидите, – отрапортовал он.
По сравнению с улицей на лестнице было прохладно, почти сыро и совершенно темно. Мы поднимались, осторожно держась за перила, нащупывая ногами каждую ступеньку.
– В такой обстановке просто грех кого-нибудь не прихлопнуть, – проворчал Северин. – Хоть бы переноску догадались повесить.
На площадке третьего этажа стояли и курили зам по розыску из отделения Дима Балакин и с ним кто-то из его сыщиков. Я молча пожал им руки, а Северин сурово сказал:
– Лестницу осветите. Сейчас Комаров приедет, ух, он вас! – и пошел в распахнутую настежь дверь квартиры.
Здесь освещения хватало: стояли две лампы на треногах. Из одной двери выпадала полоска дневного света, слышались гулкие голоса.
 
Это, конечно, была коммуналка – длинный коридор, где-то вдалеке заворачивающий направо, с двух сторон ряды комнат. Все как в моем детстве – не хватало только велосипеда на стене.
Наша комната была первой от входной двери, а там, за поворотом, в глубине лабиринта жил минотавр. Звался Он Сережкой Алексеевым, был старше меня на пять лет и так отравлял мои юные годы, что я лет в восемь всерьез подумывал бежать в Ленинград, к дяде по отцу, даже стал копить продукты на дорогу. Отпетая шпана, гроза района, Сережка внушал страх даже взрослым: помню, с какой опаской относилась к нему мать, запрещала ему даже заходить в нашу комнату, боялась, как бы он чего-нибудь не стырил. С тех пор как он впервые обратил на меня внимание, мне не было больше покоя. Даже не будучи в дурном настроении, он походя отвешивал мне в коридоре щелбаны и “сайки”, отрабатывал на моей макушке “пиявки” и “горяченькие”. Иногда, правда, он ограничивался угрозами, но не бескорыстно: за каждый непробитый щелбан я должен был утащить у матери сигарету. Если он требовал пять сигарет, а я притаскивал три, два щелбана все равно полагались. “Когда его только в колонию заберут?” – сердито и недоуменно спрашивали все вокруг. И я, уловив в этом вопросе свою надежду, тоже начал тайно мечтать, вжимаясь в углы коридора от несущегося мимо мучителя: “Когда же, когда?” В конце концов, что вполне естественно, я дождался: Сережку забрали, и больше мы его никогда не встречали, потому что через год переехали в отдельную квартиру. Так что, наверное, по старику Фрейду, с чьими трудами я познакомился много лет спустя, вышло бы, что мое теперешнее занятие, цель которого в конечном итоге та же – изолировать от нормальных людей опасную личность – уходит корнями в далекое, не слишком розовое детство. И значит, Северин, Кошкодамов и Азорские острова ни при чем: давным-давно судьбой предопределено мне быть милиционером...
Комната, куда мы зашли, была большая, с двумя высокими окнами, а оттого, что без мебели, казалась еще больше. Здесь находилось человек пять-шесть, среди них следователь прокуратуры, дежурный по МУРу Володька Саробьянов и судмедэксперт Макульский. Слева от входа лежала, высунув длинный язык, красавица-овчарка. Проводник сидел рядом с ней на корточках. А в дальнем углу притулилась, как мне показалось в первый момент, кучка цветастого тряпья.
– Ну что ж, – сказал, увидев нас, следователь, – все в сборе, начнем, благословясь. – И кивнул Саробьянову: – Вот вам бланк, пишите: “Женский труп неустановленного лица обнаружен в 9 часов 50 минут на третьем этаже четырехэтажного здания, находящегося под капитальным ремонтом...” Я не слишком быстро? Нет? Тогда продолжим...
Я тихонько вышел на лестницу к Балакину.
– Кто обнаружил?
– Рабочий со стройки. – Дима ткнул пальцем куда-то вниз.
– А что его сюда принесло?
– Да они туг в одну комнату замок врезали, ну и что-то вроде каптерки устроили.
По освещенной радением Северина лестнице быстрыми шагами взлетел Комаров, кивнул нам хмуро и прошел в квартиру.
– Собачку применяли? – продолжал я расспрашивать. – Применяли, да что толку? Работяги здесь натоптали, она только на них и бросается.
Балакин безнадежно махнул рукой.
– Ну хоть вещи ее какие-нибудь?..
– Какие вещи? Лето в разгаре! Все, что есть, все на ней. Ни следов ограбления, ни попытки к изнасилованию...
– А сумка? – спросил Комаров, выходя на площадку. – Сумку ее нашли?
 
– Нет, – ответил Балакин. – Никакой сумки рядом не было.
– Что значит “рядом”? – еще больше нахмурился Комаров. – Вы бросьте эти неопределенные выраженьица. Коломна, вон, тоже рядом, по сравнению с Магаданом. Фонари у вас есть?
– Есть.
– Ну вот и выделите двух сотрудников, чтобы весь дом обыскали хорошенько. И собачку пустите по квартирам побегать, чего ей без дела сидеть...
Когда Балакин ушел выполнять приказание, Комаров повернулся ко мне.