Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Сквер обрывается памятником (ради которого, боюсь, он и был тут разбит), и начинается самый неприятный отрезок пути: четыреста метров людного проспекта. Их хочется миновать поскорее, но это не так-то просто. Бежать приходится по самой кромке тротуара между потоком людей и потоком машин. Антон здесь уже не рискует больше вырываться вперед, а предпочитает держаться в кильватере за мной. Чаще всего мы не выдерживаем и слабовольно заскакиваем в арку между булочной и аптекой, Режем угол через двор и быстрее, чём нам положено, оказываемся на тихой улочке, в конце которой, перед самым поворотом к дому, отсвечивает на солнце вывеска “Фотография”.
Мимо этой вывески мы уже не бежим, а идем спортивным шагом, я привожу в порядок дыхание, поднимаю и расслабленно бросаю руки, краем глаза посматриваю, как в окружении прилизанных, раскрашенных, готовых хоть сейчас рекламировать что угодно, толстощеких детей, бравых вояк, пышноволосых девиц и даже одного классически курчавого негра перебирает за своим столом пакетики с фотографиями, отпуская очередного клиента, худенькая курносая приемщица. Фраза получилась раз в пять длиннее описываемого момента. Вдох, выдох – и мы уже за углом.
Но только не сегодня. Во-первых, не получится толком дыхательной гимнастики, потому что в левой руке у меня целлофановый пакет с формой. А во-вторых, я не собираюсь, как обычно, пройти мимо. Мне надо сфотографироваться.
– Жди здесь, – сказал я Антону, и он с удовольствием уселся на асфальт, свесив на сторону язык. Я толкнул дверь и вошел внутрь. Как видно, не одного меня посетила удачная мысль произвести эту процедуру до начала рабочего дня. Передо мной на стульях сидела очередь человека в три, я пристроился с краю и от нечего делать впервые за полтора года рассмотрел предмет своего скромного любопытства, так сказать, в натуральном виде.
Ошибается тот, кто подумает, что я сейчас расскажу, как долгие месяцы платонически влюбленный болван бегал мимо, не решаясь толкнуть дверь. Если я и болван, то все-таки не настолько. Наверное, влюбившись по-настоящему, я бы столько времени не ждал. (Хотя рассуждение вполне теоретическое, ибо за двадцать восемь лет жизни ничего подобного со мной пока не случилось.) И вообще никакой трогательной истории здесь нет. Есть я, более или менее молодой, более или менее холостой, более или менее стеснительный паренек, который в буквальном и переносном смысле бегает с утра до вечера по этому сумасшедшему, бедному кислородом городу. Просто все мои редкие романы начинаются, как правило, не по моей инициативе и заканчиваются на удивление быстро и легко, обычно сопровождаясь обоюдным разочарованием. А вот фантазии более жизнестойки.
Почему нельзя себе представить, что симпатичный клерк, живое курносое лицо в царстве глянцевых изображений, одинока, может быть, даже несчастна? Вдруг и она тихо мечтает повстречать на своем пути настоящего мужчину, обладателя какой-нибудь мужественной профессии? Как замечательно все могло бы получиться, если бы в один прекрасный день счастливый случай дал нам возможность разговориться! Например, она заведет себе собаку, которая подружится с моим Антоном. “Ах, какой очаровательный песик! Это дворняжка?” И я снисходительно начинаю объяснять, что Антон – на самом деле благороднейших кровей пес. Что это бигль, низкорослая английская гончая, редкая в наших краях порода, которой уже тысяча лет. А там слово за слово....
Но нет у нее собаки.
Уж, наверное, мой друг Северин ждать не стал, через пять минут сидел бы у нее на столе, что-нибудь рассказывал, а она бы заливалась от хохота. Но что до меня, я и под расстрелом не придумаю, как завладеть вниманием женщины, если, конечно, этого не требует служебная необходимость. Ну что мне, удостоверение ей показывать? “Уголовный розыск. Не хотите вечером в кафе сходить?” Тьфу!
– Три на четыре, – сказал я, когда подошла моя очередь. Даже не подняв головы, она бесчувственно приняла деньги и выписала мне квитанцию. И все время, что я под неприязненным взглядом фотографа, мрачного типа с ушами, похожими на крылья, суетливо вытаскивал из пакета и надевал на себя рубашку, галстук, форменный китель, усаживался на стул, делал “лицо”, поднимал подбородок и ждал, когда вылетит птичка, в голове моей, словно рыба в проточной воде, стояла на одном месте, слабо шевеля плавниками, самоутешительная мысль: с равной вероятностью эта не слишком приветливая приемщица может оказаться полной дурой или, того хуже, стервой. Так стоит ли горевать о том, чего никогда не узнаешь?
На такой философской ноте начался этот июльский денек. Кто-то сказал, что счастье – это когда утром хочется на работу, а вечером домой. Я и в метро продолжал философствовать, размышляя над тем, что если домой меня по вечерам пока тянет не слишком, то по утрам на работу хочется почти всегда. Значит ли это, что я хотя бы наполовину счастлив?
Когда я открыл дверь в нашу комнату, Северин сидел, подперев лоб рукой, и, как я сразу определил, потихоньку доходил. Дама шестидесятых размеров, вся, как елка, в позвякивающих серебряных монистах, растекшись по столу необъятным бюстом, что-то нежно рокотала ему в лицо. Я вошел на фразе:
– Вы обязаны меня понять: с тех пор, как мне стало известно, что мой муж изменяет мне с какой-то продавщицей, я тоже получила моральное право...
– Моральное лево, – вяло вставил Северин, поднимая на меня страдальческие глаза.
Дама отпрянула от него, мучительно пытаясь понять, что он имел в виду. По груди ее пронеслось легкое цунами. Быстро оценив ситуацию, я влез в паузу официальным голосом:
– Станислав Андреевич, вы не забыли, у нас совещание?
Взгляд, которым эта суфражисточка меня наградила, не поддается описанию. Я ощутил прилив солидарности с ее неведомым мужем. Но главный удар ждал меня впереди, когда она поднялась во весь рост; оказалось, что моя голова едва достает ей до плеча! Получив у Стаса подписанный пропуск, она метнула в мою сторону последний заряд презрения и пронеслась к двери, чуть не сбив меня воздушной волной, как электропоезд в метро.
– Молоко надо давать на такой работе, – проворчал Северин, разминая затекшие члены. – Это, между прочим, тебе не фунт изюму – зам директора торга! Идет свидетелем по делу Голуба. А по одному эпизоду – молчок. У нее, видишь ли, интрижка с соседом по подъезду, она дома оказалась в неурочное время. Уркаганов колоть легче, ей-богу!
.В дверь бухнуло с той стороны, и в комнату спиной вошел Комковский. Цепляясь за углы, он потащил по проходу что-то тяжелое и неудобное, донес до своего стола и со стуком водрузил посередине. Потом отошел в сторону, и мы увидели здоровенную деревянную кадку с землей, из которой произрастало отнюдь не экзотическое на вид зеленое растеньице с троякоперистыми листьями. Отчетливо запахло то ли петрушкой, то ли сельдереем.
– Вот молодец, Игорек, – преувеличенно обрадовался Северин. – Я давно думал, чего у нас в комнате не хватает? Зеленых насаждений!
Комковский неопределенно хмыкнул, упал на свой стул и зашарил по карманам в поисках сигарет.
– Хорошее дело, – подхватил я. – Вон ребята из четвертого отдела на подоконнике китайскую розу вывели, говорят, цветет раз в двадцать пять лет, к самой пенсии поспевает. А Никитин из седьмого, тот больше карликовыми пальмами балуется, половину Московского уголовного розыска уже ростками обеспечил, так на них, знаешь, какой спрос... В очередь люди записываются!
– Кончай трепаться, – прервал меня Комковский, обдавая растение струёй дыма. – Дописал отчет?
– Дописываю.
– Игорь Федорович, а правда, что это? – робко спросил Северин. – Вы, конечно, как старший группы можете не отчитываться перед подчиненными, но, может быть, для общего развития...
Стас обожает подкалывать Игоря на предмет его начальственного над нами положения, но Комковский стоически не обращает внимания.
– Прежде всего, – сказал он, воздев назидательно палец, – это вещественное доказательство, необходимое для проведения соответствующей экспертизы. И обратите внимание, юноша, что старший группы, как вы изволили выразиться, не поленился смотаться за ним в ботанический сад и припереть его сюда на своем горбу!