Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

– Четыреста, – сказал я, обмирая от чудовищности запрошенной суммы.
Дядя в потертой кожанке протянул мне пятьсот, чего я никак не ожидал. Это была финансовая катастрофа – я не мог вернуть ему ни рубля. Но бог торговли Меркурий явно решил поощрить новичка, и мой первый покупатель – о, первый покупатель, ты незабываем, как первый учитель, первая любовь, как все самое предначальное! – порывшись в карманах, извлек банковскую пачку двухсотрублевок и, надорвав упаковку, отсчитал мне две купюры.
– Извините, что номер немного помят – последний был в пачке, – пробормотал я, стараясь слегка разгладить экземпляр, сложенный прежним владельцем вчетверо. И что за манера так зверски перегибать газеты?!
Лиха беда начало!
В следующем вагоне за двести рублей я продал (да простит меня второй мой покупатель) вчерашний номер «Часа пик», снова выдав его за «последний в пачке». И вообще я тут же взял на вооружение эту формулу:
– Остался последний номер! Последний номер «Смены»…
Действовало безотказно. «Смену» купила какая-то пенсионерка за триста. Тогда я оснастил волшебную формулу еще одной фразой:
– Последний номер «Львиного мостика». Продается со скидкой! Со скидкой – ввиду того, что последний!
Полюбившийся мне «Львиный мостик» ушел тоже за три сотни. При этом ни я, ни покупатель не знали, в чем выражалась эта мифическая скидка, но оба остались довольны выгодной сделкой.
К Тосно я распродал все, кроме «Криминальной хроники». Публика устала от ужасов и крови. Очень хорошо шли инопланетяне…
Выручка составила полторы тысячи рублей! Почти две буханки хлеба. Распорядился я этой суммой, как подобает бизнесмену: пятьсот рублей выделил в фонд воспроизводства (купив-таки вожделенный рогалик), а на остальные деньги закупил в киоске свежих «Известий». Теперь я был настоящий предприниматель, а не продавец вчерашних газет. Я честно смотрел в глаза пассажирам, предлагая им качественный товар – утреннюю газету. Я даже вошел в раж и стал панибратски покрикивать:
– Заряжено Чумаком, разряжено Кашпировским!
Тем не менее пришлось сменить три электропоезда, прежде чем я продал четыре номера «Известий».
В Питер я вернулся с тремя тысячами! Я вышел на перрон Московского вокзала с видом моряка, прибывшего из загранки с набитым карманом. Страшно хотелось есть. Я предвкушал нормальный обед в какой-нибудь дешевой забегаловке. Мне должно было хватить на полтарелки горячих щей и какой-нибудь гарнир, хотя по старым ценам – ох, как трудно забыть эти старые цены! – на 3000 рублей можно было продержаться с год. И тут я снова услышал этот гнусный крик:
– Сосиски в тесте! Га-арячие сосиски, запеченные в тесте!..
Слаб человек… Да, я не удержался. Я купил на всю выручку – одну! – и то едва хватило, – сосиску в тесте. Я не съел, а сожрал ее. И тут же почувствовал себя мотом, прокутившим все свое состояние. Это было ужасно. Я снова был нищ. У меня снова не было ни рубля, ни жилья. И если не истаявший на языке вкус совратительной сосиски в тесте еще как-то приглушал голод, то проблема ночлега встала со всей своей пугающей безнадежностью, где приткнуться? Снова в зале ожидания? Лучше мерзнуть на полу кабины машинистов. Но мерзнуть тоже не хотелось. Хотелось спать. Грезилось завернуться в одеяло с головой и спать где угодно – лишь бы лежа и в тепле.
Черт с ней, с формулой «татами». Пусть горит свет, пусть будет тряско, жестко и шумно. Лишь бы лежа и в тепле. Формула идеального сна упрощалась до двучлена «Л – Т».
Я смотрел на фасад гостиницы «Октябрьской», что по ту сторону от вокзала, и не верил, что столько раз живал вон за тем окном, и за тем, и за этим…
Почему же сейчас нельзя? Я что – инопланетянин? Житель враждебного государства?
Ах да, такой пустяк – нет двух бумажек. На одной – портрет Джорджа Вашингтона, на другой – моя собственная фотофизия. Нет денег и паспорта. Только и всего.
Почему бы мне не переночевать в этой благословенной гостинице? Без денег и без документов? Да, пойти и переночевать. Человек я или тварь дрожащая?
 
Эта дерзкая, почти безумная мысль привела меня к дверям филиала «Октябрьской» на углу Лиговки и Невского.
Я знал, что лестница и жилые этажи филиала охраняются не очень строго. Сидит дед и спрашивает карточки-пропуска. Но можно проскочить и так, если вахтер замешкается. Я знал, какие просторные подсобки и чуланы в этом филиале, спрятаться, затаиться, переночевать в них вполне возможно.
Для пущей надежности я снял ватник и колпак, завернул их в лист упаковочной бумаги, валявшийся под стеклом в камере хранения. А потом рысцой в одном свитере перебежал улицу, влетел в подъезд и, бросив деду «на поезд опаздываю!» – кинулся по лестнице. Затем не спеша прошел мимо дежурной на пульте, которая хоть и проводила меня внимательным взглядом, все же не окликнула: раз раздетый – значит, свой.
Представляю, как взвилась бы она, если бы в ее коридор ввалился тип в ватнике. Но мимо нее прошел не визитер, не чужак с улицы, а постоялец, хоть и в сапогах, но в свитере да еще со свертком. Другое дело, что несет он в свертке: может, спер чего, но ведь не выносит, а вносит… Впрочем, меня недолго занимали психологические нюансы гостиничного дежурства. Надо было срочно определяться насчет тайного убежища. Заглянул за неприметную служебную дверь – оказалось хранилище ведер и швабр. Тут не примостишься. За другой – приоткрытой – горничные пили чай. Подергал дверь в душевую – заперта. Хорошо еще, что коридор не прямой, а ломаный и меня не видно с пульта…
Но дежурные питерских гостиниц – самые бдительные стражи в мире. Им вполне можно доверить самое дорогое, что у нас есть, пост № 1 у врат Мавзолея или витрины Алмазного фонда. Конечно, эта химблондинка почуяла неладное и вышла на досмотр вверенной территории. Она шла мне навстречу из глубины коридора. Столь неотвратимо и беспощадно может надвигаться только паровоз в тоннеле, когда обреченной жертве уже не метнуться ни вправо, ни влево, тем более не убежать… Я толкнулся в дверь номера, из которого неслись веселые крики хмельного гульбища. Я вошел в высоченную комнату, обставленную по периметру пятью или шестью кроватями, а вокруг стола, продленного какими-то коробками, пировали кавказские люди. Им надо было что-то сказать, чтобы выиграть хотя бы пару минут, когда дежурный паровоз промчит туда и обратно. И я сказал:
– Ребята, нельзя ли потише? Там за стеной все слышно. Люди маются, не уснуть…
В ответ я готов был услышать все, что угодно… Одно дело, когда о тишине просит женщина, другое, когда подвыпившую компанию пытается урезонить мужик в солдатских сапогах и заштопанном свитере. И я услышал:
– Дорогой, зачем шумишь? Иды суда – гостем будышь… – черносеребробородый тамада в сванетке (это и в самом деле были сваны, эк, занесло их с высоких гор!) поднялся мне навстречу с протянутым стаканом. Я не стал выпендриваться, ибо слышал, спиной чуял шаги крашеного командора. Едва я взял стакан, как дверь распахнулась, и на пороге выросла величественная фигура.
– Чтоб никаких песен и плясок! – предупредила жрица гостиничного добропорядка. – А будете в потолок стрелять – омоновцев вызову. И чтобы гости, – зырк в мою сторону, – после одиннадцати не засиживались.
Тамада заверил, что плясок со стрельбой не будет, все очень устали и хотят тихо и мирно поужинать…
– Я предупредила! – предупредила дежурная и медленно закрыла за собой дверь.
Веселье продолжилось. Никто не спрашивал, кто я и откуда. Одно слово – сосед. Даром что липовый. На столе благоухали овечий сыр, пучки киндзы, свежий лаваш… Но прежде чем протянуть руку ко всем этим яствам, пришлось уважить хозяев и опрокинуть треть стакана коньяка. Терпкий дубовый хмель жарко ударил в голову. Натощак же, и какой тощак… Зато теперь я мог по праву положить на кусок лаваша ломоть сыра, прикрыв его стебельком киндзы…
 
Я так и не понял, что именно праздновали сваны: то ли чей-то день рождения, то ли свой скорый отъезд на родину… Поглощая кусок за куском дивный сыр с лавашом, поднимая вместе со всеми свой стакан, я думал, что не все еще в мире так плохо, раз кавказское гостеприимство не иссякло даже здесь – так далеко от гор, в Питере, где без разбору не любят «черных», не отличая чеченцев от абхазцев, абхазцев от грузин, грузин от сванов… Но я-то помню, как курсантом с двумя однокашниками мы прошли пешком всю Сванетию до самой Местии, предъявляя всем и всюду какую-то волшебную записку на сванском языке. Всякий, кто читал ее, открывал нам дверь, накрывал стол и устраивал на ночлег. Эту записку написал нам сван-землекоп, с которым мы вместе долбили траншею под Терсколом. Только в самолете, уносившем нас в Зугдиди, сосед-пассажир перевел нам шесть волшебных слов, начертанных карандашом на клочке бумаги: «Автандил, прими ребят. У них нет денег».