Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

– Сначала на лодках, потом в Медвежьей Губе…
– В боевых пловцах, что ли?
– Ну…
– То, что надо!
– А чего надо-то?
– Пока что надо держаться вместе… Вон смотри, к нам кто-то еще подгребает.
К ним подбирался низенький и полный лысый бородач лет под сорок, одетый в мятый серый костюм и некогда голубую рубашку, естественно, без галстука.
– Вы, что ль, моряков спрашивали?
– Мы. На чем ходил?
– На сейнерах. Коком.
– Где?
– В Югрыбфлоте. Под Африкой паслись.
– Звать-то тебя как?
– Юрий Иванович Козликов. Можно сокращенно – Ереваныч.
– А почему «Е», а не Ю-риваныч?
– Это меня так за анекдоты про армянское радио прозвали. Я их уйму знаю: армянское радио спрашивают, что будет, если…
– Погоди. Чего тебе тут шьют?
– Растрату. Я тут бухгалтером в одной фирме работал.
– Беда, коль сапоги начнет тачать пирожник… А ты, Вова, за что?
– Угон личного автотранспорта.
– Ну а мне, орлы, мокруху клеют… Я вам вот что скажу. Все мы отсюда, конечно, выйдем. Тем более, что к полстолетию Победы кое-кому амнистия светит. Это я вам как бывший юрист говорю.
– Ты чего, из ментов, что ль? – насторожился Вова.
– Юрисконсультом в фирме работал.
– Ну, тогда ты Плевако! – уважительно протянул бывший боевой пловец, он же морской диверсант Вова.
– А чего тебя на авто потянуло? – усмехнулся Еремеев. – Угонял бы яхты или катера. Оно как-то поближе к основной профессии. Да и прибыльнее. Яхта знаешь сколько стоит?
– Сколько?
– Да столько же, сколько пять хороших «мерсов».
Вова задумался.
– Я сначала на мидиевой ферме под Феодосией работал…
– Ой, какой плов я из мидий делаю! – застонал Ереваныч.
– Да заткнись ты со своим пловом!
– Фу, Вовочка, как невежливо! – осадил его Еремеев. – Ты и в детстве такой был? Небось в няньку соской кидался?
– Я ж говорю, а он перебивает…
– Вот хрен я тебе дам своего плова попробовать! – окрысился бывший кок.
– Ша, ребята! – остановил их Еремеев. – Так мы никуда не уплывем. Давайте жить дружно! Тем более, что после СИЗО, после амнистии – вы же перворазники, надеюсь?..
– Ага, – подтвердил Вова.
– После выхода я беру вас к себе на пароход.
– То ты юрисконсульт, то ты капитан… – засомневался диверсант.
– Яхтенный капитан, – уточнил Еремеев. – Одно другому не мешает. И пароход у меня под парусами. И даже камбуз есть. Главное, нам здесь не потонуть. За друг друга держаться надо. Ну и я вам кое в чем помогу – по части тактики поведения на допросе.
В эту ночь они освободили себе на нижних нарах три «плацкарта» рядом. Никто и не пикнул, когда Вова, поигрывая татуированными бицепсами, бесцеремонно раздвинул чужие тюфяки. Еремеев лег в середину. Как ни странно, он засыпал в отличном расположении духа. СИЗО – это не бункер Гербария. Это раз. В камере у него своя команда, и он ее лидер, никто не заклюет. Это два. И три – перед глазами стоял мрак нового тоннеля, и снова надо было отыскивать дверь в его безнадежно глухой стене. А разве не этим он всю жизнь и занимался?
В ночной духоте под разносвистный храп двадцати мужских глоток ему снилась тишина сгоревшего Дома. Глубокая, долгая, чистая. Нервы, истрепанные Москвой, отходили в ней блаженно под шелковый трепет пламени в печи, под шум ветра в еловых лапах. Как Курск знаменит соловьями, Ростов – звонами, Абрамцево славилось тишиной.
Музыка Штрауса, втянутая в Дом по волноводам дедовского приемника, вплеталась в пляску огня на сосновых поленьях. Сначала отогревались стекла, потом настенные часы, сами собой пускаясь в ход, наконец, оживали мухи, зимовавшие в вате, проложенной между рамами. Дом наливался печным теплом и лунным светом.
…Вдруг проснешься посреди глухоманной ночи и услышишь звуки столетней давности – мельничный шум ветра в жесткой еловой хвое, собачий полнолунный вой, скрип печной дверки, звяканье кочерги, стеклянистый шорох древесных углей да тонкий трепет рвущегося пламени… А в окно из-под тяжелой еловой лапы зрит луна, и свет ее стекает отвесно по березовым стволам. И такая пронзительная тишина, что хочется заткнуть уши, чтобы хоть кровь в ушах прошумела.
 
* * *
Утром его вызвали на допрос. Еремеев с нескрываемым любопытством вглядывался в коллегу – массивного густобрового следователя по особо важным делам Сергея Сергеевича, как он представился, Бевза. Бевз с ходу стал брать быка за рога:
– В каких отношениях вы были с гражданином Ковальчуком?
– В служебных. Он начальник, я подчиненный.
– У вас были служебные конфликты?
– Нет. Сферы нашей деятельности почти не пересекались.
– А в личном плане?
– В неслужебное время мы не общались.
– А в каких отношениях он состоял с вашей женой?
– Это бестактный вопрос. Я отказываюсь на него отвечать.
– Вам придется на него ответить. Иначе я буду думать, что на Пироговском водохранилище произошел не несчастный случай, а имел место акт мести на почве ревности.
– У вас нет никаких оснований для подобной версии. Это было непредумышленное убийство по неосторожности самого пострадавшего и отчасти моей, как капитана. Я обязан был предупредить его о правилах безопасности пребывания на парусном судне.
Сергей Сергеевич бросил ручку и прошелся по кабинету, слегка припадая на левую ногу.
– Ну, хорошо, – вздохнул он, – вы сами не раз допрашивали… И знаете, что после первой же уличенной неправды теряется доверие ко всем остальным показаниям. И я его уже потерял. Вы сказали первую неправду.
– Я не вправе обсуждать личную жизнь моей жены с кем бы то ни было и где бы то ни было!
– Весьма похвально, что вы так печетесь о чести своей супруги. Но интересы дела требуют вмешательства в вашу общую личную жизнь. Приношу свои извинения, но повторяю свой вопрос: у вас были причины для ревности?
– Карина не давала мне таких поводов.
– А в прошлом? До вашего брака?
– С того дня, как она согласилась выйти за меня замуж, ее прошлое перестало для меня существовать.
Сергей Сергеевич усмехнулся и вернулся за свой стол.
– Это легче сказать, чем сделать. Между нами мальчиками: ну-у чего душой кривить – кому приятно иметь дело с бывшим любовником своей жены? Лично мне неприятно. Да и вам тоже! Всем неприятно!
Еремеев задумался: этому хромому черту откуда-то известно про Леонкавалло и Карину. Ясно, куда он клонит – к убийству на почве ревности. За это и срок больше, чем за преступную халатность, повлекшую тяжкие последствия. Зачем ему это нужно? Придать больший вес делу? Ладно, поборемся. Мы тоже не лыком шиты…
– В тот день у меня не было никаких вспышек ревности. Если вас интересует мое эмоциональное состояние, то оно было радостным. Я нашел пропажу шефа. Это была удача профессионала. Вы должны меня понять…
– Кто это может подтвердить?
– Тот, кто был свидетелем несчастного случая.
– Но он утверждает обратное.
– Истец не может быть свидетелем!
– А он и не истец. Он свидетель. Единственный притом. Всех остальных вам удалось убрать. Не так ли?!
Это был удар. Еремеев растерялся. Не ожидал. Слишком многое вдруг стало ясно. Герман Бариевич никуда не улетел. Он действует здесь, в Москве. Он будет убирать его законными средствами. Для этого у него хватит долларов…
– Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы. Я буду требовать, чтобы мое дело вел другой следователь!
– Чем же я вам не угодил?
– Вы применяете средства психологического давления!
– Ничего подобного. Это тактика допроса.
– Я требую адвоката!
– Ваше требование будет удовлетворено.
В камере Еремеев рухнул на нары совершенно обессиленным. Дело принимало скверный оборот. Ему шьют убийство четырех человек. Это почти наверняка вышка. Влип! И ведь формально они правы: он убрал четырех мерзавцев. Но кто докажет, что они были негодяями? И даже если так, то лишать их жизни он не имел права. Это самосуд и расправа. Стоп! Вот эту мысль никогда больше не допускать. Иначе пропал. В ней психологический проигрыш. И она по сути не верна. Ведь Леонкавалло фактически угрожал его жизни.