Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Как он выбрался? Кто его выпустил?
У машины крутился сенбернар, царапая лапами заднюю дверцу. Радик? Он тоже в машине?! Как он мог забыть про него?! Приехал на своем псе и открыл кунацкую? В самом деле, что стоило Гербарию соединить жилы оборванного шнура и позвонить своему компаньону…
Растяпа!
Еремеев бросился к «джипу». Наиль за ним, вскочили, взревел мотор – за «мерсом»!
Очень скоро Еремеев убедился, что «джип» весьма уступает в скорости «мерседесу», а сам он – в шоферском искусстве – водителю Гербария. Правда, на одном из поворотов ему удалось почти догнать ускользающую машину, фары высветили в заднем стекле крохотную головку Радика. Но едва они выбрались на ленинградку, как «мерс» рванул вперед черной молнией.
Еремеев гнал его до поворота на Шереметьево, и только там понял безнадежность погони. В аэропорту их не взять. Там они под охраной закона.
* * *Обратно ехали вдвое медленнее – не хотелось рисковать на мокром асфальте. Наиль сидел рядом, еще не веря в свое избавление, жадно разглядывая осень, пылавшую по обочинам купинами осин. И дождь, нудный, серый, как сумерки, дождь, должно быть, казался ему самым прекрасным из всех дождей.
Еремеев включил приемник, отыскал программу «Ретро».
Дай бог, чтобы твоя страна Тебя не пнула сапожищем. Дай бог, чтобы твоя жена Тебя любила даже нищим!
Наиль сделал песню погромче. В эту минуту она обоим показалась небесным откровением, которое звучало на этом забитом машинами шоссе только для них.
Дай бог всего-всего и всем,Чтоб не было обидно!Дай Бог всего того,За что потом не будет стыдно.Перед въездом в Москву дождь кончился, будто иссяк, иссушенный дурным теплом огромного города.
– Отвези меня к дому, – попросил Наиль.
– Куда?
– На Самотеку. Только ты первый зайди, а то мать умрет от радости.
Так и сделали. Еремеев ткнул почему-то незапертую дверь в старом, жаждущем ремонта краснокирпичном доме. Вышла старуха башкирка в стеганом домашнем халате.
– Гульфия Хамзеевна? У меня для вас добрые вести. Только поберегите сердце…
– Наиль? – вскрикнула старуха.
Сын не выдержал этого крика и бросился к матери. Откуда-то повыскакивали сестры, вошли мужчины и деды. Еремеев и представить себе не мог, сколько родственников может быть у одного человека. Сами собой сдвинулись и накрылись столы. Заиграл курай… Под общий шум и радостный гвалт Еремеев выбрался из квартиры.
С тяжелым сердцем отправился на Преображенку. Ноги сами собой принесли его к старинному храму Ильи Пророка. Поставил свечи за упокой души новопреставленных рабов Божьих Анатолия и Павла, Тимофеева и Артамоныча. Потом заказал на свечном ящике панихиду по обоим воинам.
* * *Он встретил Карину возле дома – она выгуливала Дельфа, взял у нее поводок, и пошли вместе к Архиерейским прудам. Дельф азартно мышковал в осенних листьях, разгребал их передними лапами, фыркал и улыбался от уха до уха.
– Можешь меня поздравить, – сказал Еремеев, – да и себя тоже: с сегодняшнего дня мы оба уволены. И без выходного пособия.
– На что же мы станем жить?
– Спроси лучше, зачем мы станем жить!
– Зачем?
– Кто-то из великих сказал: а еще жизнь прекрасна потому, что можно путешествовать. Не забывай, нас ждут в Хайфе. И в Афоне надо побывать… Отстроим за зиму дом в Хотькове, сдадим твою квартиру, наберем богатых туристов – и айда в Средиземное море. Наиля в матросы возьму. Дельфа в боцманы.
– А меня?
– Старшим помощником капитана. Завтра поедем в Водники ставить «Санта-Марину» на зиму. Навигации конец.
Он нащупал в кармане футлярчик с модуляторами и зашвырнул его в пруд. Булькнув, ключи от чьих-то жизней и их собственных сердец ушли в темную воду, в густой ил бывшей реки…
* * *Ночью сквозь память отца ему снилось свое… Бетапротеин без новых инъекций почти истаял в крови… Он видел рейхстаг посреди вернисажа. Ступени бывшей нацистской твердыни были завалены тужурками советских офицеров, шинелями, фуражками, портупеями, сапогами, шлемофонами, плащ-палатками, касками, красными знаменами с нашивными портретами Ильича. Вся эта амуниция продавалась туристам из Европы, но торговали почему-то турки за дойч-марки. Казалось, несколько полков пришли к рейхстагу, разделись зачем-то до трусов и голыми скрылись в тенистых кущах Тиргартена. Возможно, оружие они унесли с собой (чтобы продать кому-то на стороне втихаря, чтобы накупить на вырученные марки видеоплейеры, крупповские кофеварки, японские телевизоры, газовые баллончики, порновидеокассеты, джинсы, слаксы, баксы). Но все подходы к Рейхстагу и со стороны Шпрее, и со стороны площади Республики были завалены планшетками, фляжками, погонами всех родов войск, знаками «Отличник Советской Армии», «Специалист 1-го класса», «Летчик-снайпер», «Ударник коммунистического труда», «Воин-спортсмен»… Великая армада полегла в Берлине не костьми, а мундирами, и посреди этого бесславного торжища продавались деревянные куклы-пустышки в виде последнего Главковерха с выразительным пятном на лысине.
Красные знамена, которые турки разложили на ступенях рейхстага, престранным образом напоминали свалку таких же красных, но черносвастичных штандартов у подножия Мавзолея полвека назад. По счастью, отец, лейтенант Еремеев, ничего этого не видел. Он победно палил из пистолета в дымное небо майского Берлина. И рядом, меж исклеванных пулями, исписанных углем, мелом, кирпичом колонн на выщербленных ступенях и балюстрадах, разряжали в небо автоматы сотни небритых, смертельно усталых, но счастливых солдат, орущих нараспев, на все лады одно-единственное слово:
«По-о-бе-да-а!..»
…«Санта-Марина» проплыла под альтхафенским мостом Трех Русалок. Олег, Карина, Тимофеев и Артамоныч отчаянно махали трем бойцам, стоявшим наверху. Олег знал их по именам – ефрейтор Лозоходов, капитан Сулай, лейтенант Еремеев. Но они ничего не замечали и не слышали…
Больше чужие сны ему не снились.
Часть четвертая. Альтхафен под альтхафеном
(Лейтенант Орест Еремеев)Глава первая. Волки и вороны
Еремеев не знал, что Вишну никогда не был Карлом Хорстом, как, может быть, никакого Карла Хорста вообще не существовало в природе. Карандашная надпись на обороте фотокарточки была сделана так небрежно, что название пригорода Берлина – Карлсхорст – вполне читалось раздельно: как имя и фамилия. Не знал Еремеев и того, что в Карлсхорсте размещалось военно-инженерное училище, знаменитое только тем, что 8 мая 1945 года в его столовой была подписана предварительная капитуляция нацистской Германии. Именно это училище и закончил в тридцать седьмом году приемный сын альтхафенского пастора Ульрих Цафф.
Ульрих любил при случае повторять, что кто-кто, а он родился на истинно арийской земле – в Индии. Отец его, чиновник германского консульства в Бомбее Себастьян фон Герн, погиб вместе с матерью трехлетнего Ульриха в той прогремевшей на всю страну катастрофе, когда в Ганг обрушился железнодорожный мост, унеся за собой в мутные воды священной реки семь вагонов пассажирского поезда. Пастор Цафф, священник консульства, взял мальчика на воспитание. Приемный отец очень хотел, чтобы Ульрих стал юристом, адвокатом. Но в Германии 33-го года отношение к профессии адвоката определялось словами фюрера: «Каждый юрист для меня дефективный, а если он еще не стал таким, то со временем обязательно станет». Семнадцатилетний юноша выбрал карьеру военного инженера. Он блестяще закончил училище и, как отменный специалист-подрывник, был оставлен на кафедре минного дела. Когда Англия и Франция объявили войну Германии, молодой офицер посчитал своим долгом отправиться в действующую армию. Он вступил в авиадесантные войска командиром штурмового саперного взвода. За участие в захвате бельгийского форта Эбен-Эмаэль, считавшегося неприступным, обер-лейтенант Цафф получил первую свою награду – Крест военных заслуг с мечами. Его заметили. Ровно через год после Эбен-Эмаэля новоиспеченный гауптман получил назначение в диверсионный полк «Бранденбург», непосредственно подчинявшийся главе абвера адмиралу Канарису. Цафф с группой асов-подрывников въехал в оккупированный польский город Тересполь и до самого 22 июня изучал расположение дотов Брестского укрепрайона. Именно он и возглавил с началом войны самую крупную айнзатц-команду, действовавшую севернее Бреста. При штурме одного из последних русских дотов отрикошетировавшая пуля застряла у Цаффа между ребер. Он пролежал в госпитале десять дней и за это время подытожил опыт штурмовых операций. Его труд отпечатали в виде брошюры и разослали во все саперные части вермахта.