Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Они проснулись с Лидой в баррикаде перин, ковров и подушек от криков: «Горим, пожар!»
По огромной буржуйской квартире плавал сизый дым. Натянув на себя что было под рукой, бросились на лестницу, но оттуда, с нижних этажей, выхлестывали языки пламени.
– Поджаримся, однако… – сбил фуражку на затылок командир роты. – И воды ни капли.
– А если шампанским? – осенило Еремеева. – Еще два ящика осталось.
– А ну, орлы, тащи их сюда!
Они тушили пожар шампанским. Швыряли бутылки в огонь, как гранаты. Вино мгновенно вскипало, испуская углекислый газ, в котором задыхалось пламя. Вышибали пробки и поливали пляшущие языки пенными струями, как из огнетушителей… Они пробились сквозь пожар и выскочили на ратушную площадь. Лида сбросила с себя «подвенечное» платье, почерневшее от гари и мокрое от шампанского…
Еремеев сел посреди роскошной двуспальной кровати с балдахином и долго отходил от странного сна. На окнах алькова висели белые шелковые маркизки, почти что те самые, в которые куталась непонятно с какой стати поселившаяся в его снах Лида…
* * *Работы в Вене оказалось немного. Они только дважды съездили на переговоры с венскими фармацевтами, причем Еремеев, выполняя обязанности заурядного телохранителя, оба раза просидел в приемных, тогда как Карина переводила на этих весьма конфиденциальных, надо было понимать, встречах. Листая от скуки красочные проспекты, он наткнулся на любопытный прайс-лист: человеческий скелет, обвешанный ценниками, как новогодняя елка игрушками. «Если в вас что-то сломалось, ПОКУПАЙТЕ ЗАПЧАСТИ!» – призывала реклама. «Искусственное внутреннее ухо – 2500–4000 DM; стимулятор работы сердца – 2500–10 000; тазобедренный сустав – 900–2100; артерии – 500–4000; грудь – от 1500; зубы – 1500–4000; глаза – 160–350…»
«Осталось изобрести силиконовые души, и тогда людей можно будет собирать на конвейерах, – мрачно подумал Еремеев. – Во всяком случае, разбирать их уже научились…»
Он всячески гнал мысль, что, пока он тут попивает кофе с марципанами, там, в Подмосковье, в чудных блоковских местах грохочут в бетонном подземелье барабаны костедробилок и плещется вода в бассейне смерти.
Обедали обычно втроем – в довольно скромных, но обставленных с домашним уютом гаштетах. Как-то вечером, накануне отлета, Герман Бариевич пригласил его на прогулку по Пратеру.
– У вас есть какие-либо сомнения насчет столь резкой перемены в жизни?
– Пока нет.
– Надеюсь, и не будет. В ноябре слетаем в Лондон и Мадрид. Самая большая роскошь человеческой жизни – это возможность путешествовать. Менять страны, не потеряв своей, однако.
Под каштаном на тротуарной решетке стояла одинокая кошечка в сапогах, точнее замшевых ботфортах. Широкоплечая малиновая кофта и жалкий намек на юбку, вкруг обтянутых черными легинсами длинных ног. Гербарий безошибочно прочитал тайный шифр ее наряда: «Жду клиента».
– Ви филь? – спросил он.
– Триста баксов, – ответила кошечка-лань, безошибочно распознав в клиенте соотечественника.
– В Москве это стоит пока что двести, – обескураженно заметил Герман Бариевич.
– На хрена было в Вену приезжать?
– В самом деле, – хмыкнул он и обратился к Еремееву: – А на хрена нас в Вену-то занесло?
– Если вдвоем, то по двести с каждого, – предупредила девица и подтянула ботфорты.
– Понятно. Оптовая скидка. Но я буду один. Может, как земляку скидка выйдет?
– С земляков я с наценкой беру, – предупредительно сощурила она нафабренные щелки. – А с тех, кому за полста, – еще больше. Так что соглашайтесь на триста, дедуся.
– Ну, молодежь пошла! – покачал головой Герман Бариевич. – Никакой романтики. А вы ИХ жалеть изволите, дорогой Олег Орестович. В стране бетапротеина не хватает, а тут… ну, ладно! Согласен. Поехали, что ли.
Он подозвал такси, и Еремеев, как положено телохранителю, сел рядом с водителем.
В отеле он проводил шефа до дверей номера и вернулся к себе. Карина смотрела мультики, потягивая крюшон через соломинку. На его подушке лежала золотая шоколадная медалька.
Вот так же одиноко поблескивала на красной подушечке медаль «За отвагу» убитого под Кандагаром комбата спецназа. Все остальные награды остались в Союзе. А эту он получил вместе со снайперской пулей, которая вошла в висок в тот момент, когда командир дивизии прикреплял ее к капитановой «афганке»…
Вот и тебе, Еремеев, выдали в Вене – «За боевые услуги»…
Он сжал шоколадку так, что та, вопреки рекламе, растаяла все же не во рту, а в руках. Пошел мыть пальцы в ванную. Но зазвонил телефон. Левой рукой снял трубку.
– Олег! Зайдите ко мне, пожалуйста!
Он сполоснул пальцы и постучался в дверь шефа. Герман Бариевич полувозлежал в кресле перед журнальным столиком с ополовиненной бутылкой «Кедра» – новой русской водкой и баночкой маслин.
– Что-то не клеится у нас разговор с милой Ленулей, – пожаловался он. Ленуля презрительно фыркнула и ушла в ванную комнату.
– Примите пятьдесят капель за здоровье свет Алексеевны. Или за мое. А еще лучше за свое… – Герман Бариевич выговаривал слова очень нетвердо. – Вы в последнее время никаких странностей за собой не отмечаете?
– Нет… А впрочем, сны какие-то не мои, не из моей жизни.
– Вот-вот-вот! – обрадовался шеф. – Это вы очень точно сказали – не из вашей!
– Из чьей же тогда?
– Вы уж простите меня, многогрешного, но я вам впрыснул одну – всего одну – ампулу бетапротеина.
Чтобы процесс заживления ускорился, и вообще для глубины осознания жизни. Вы ведь не знаете, конечно, что такое бетапротеин. Да, о нем на нашем голубом шарике знают считанные индивидуумы. Я вас тоже к их лику причислю. Ну, про альфапротеин вы, наверное, наслышаны. Его, как вы знаете, получают из оболочек головного мозга высших приматов и, в частности, человека. А вот бетапротеин – это вытяжка из серого вещества коры головных полушарий. Это моя разработка! Это мое открытие! Такие вещи на Нобелевскую премию тянут. Но я за славой не гонюсь. Еще оценят…
Семнадцать процентов! Вам эта цифра о чем-то говорит? Ну, как же?! Это настолько загружены наши с вами мозги, и Ленуси, и Эйнштейна. Максимум! Чем бы мы их не забивали… Остальные восемьдесят семь природа-мать зарезервировала для информационного взрыва. Для резкого скачка интеллекта… Он уже начался – этот взрыв. Но пик еще не скоро…
– Ауф видерзеен! – крикнула Леночка из прихожей, но Герман Бариевич, севший на конька, не услышал ни ее прощания, ни хлопнувшей двери.
– Я подготовил человечество к этому информационному взрыву. Мой препарат активизирует нейроны, готовя память к лавине новых знаний, открытий, наук, технологий… Более того, мнемозин, это препарат на основе бета-протеина, высвобождает подкорковую память, то, что поколения ваших предков передавали вам с генами, с кровью. То, что смутно тревожит вас, будит, угнетает, или, напротив, подсказывает неожиданные решения, осеняет в безысходных ситуациях, – это опыт вашего отца, деда, прадеда и его, с помощью мнемозина, я перевожу из подполья бессознательного в ясный разум. Вы можете вспомнить – увидеть в четких картинах и образах – то, что пережил ваш отец или ваша матушка в своей юности, в детстве, задолго до вашего рождения! Вы понимаете, какие шлюзы генетического опыта открывает мнемозин?!
– Понимаю, – прошептал потрясенный Еремеев.
– Вы пейте, пейте!.. За это стоит выпить. Выпейте за всех, кто стоит за вашей спиной. Их много – отец и мать, за ними ваши обе бабушки и оба деда, ваши четыре прабабки и четыре прадеда – за ними бесконечная тьма ваших пращуров, уходящих в мглу веков. И вы – вы, Олег Еремеев, на вершине этой генетической пирамиды. Это вас все они вознесли в конец двадцатого века. Зачем? Чтобы вы сидели и глушили со мной водку «Кедр»? Ну, это уж вам решать, зачем вы на этом свете и в этом времени. Но представьте себе, что вы овладели хотя бы частью этого совокупного опыта, который так бездарно дремлет в ваших, да и в моих, мозговых клетках…