Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Обгладываемый труп ходил под водой ходуном, как живой. Через полчаса от него остался чистый костяк. Шарпей зацепил его крючком, вытащил и швырнул мокрый скелет на каталку.
– Поехали!
Еремеев прикатил тележку в последнюю комнату бетонного коридора. Там работал Наиль. Не говоря ни слова, он отсек рубаком скелету череп, обмакнул в раствор какой-то вязкой жижи, вроде каолина, и отправил на обжиг в электропечь. Несколько таких обработанных черепов сверкали черным глянцем.
Наиль привычно размял обезглавленный скелет, согнул и засунул его в приемный барабан костедробилки. Десять минут нестерпимого грохота – и фирменный пластиковый пакет наполнился доверху желтоватой костной мукой.
– Вот так! – прищелкнул пальцами Шарпей. – И никто не узнает, где могилка его.
Он изучающе посмотрел на Еремеева. Тот изо всех сил пытался сохранить душевное равновесие. «Ничего, ничего, господин капитан, – отчаянно убеждал он себя, – в Афгане и пострашнее бывало». Хотя даже в Афганистане он не видел ничего подобного.
– А ты, мужик, ничего! – одобрил санитар. – Нервы крепкие. До тебя слабак был. Крыша поехала. Сам к рыбкам бросился.
День выдался не самый напряженный. «Обработали», по выражению Шарпея, трех бомжей, двух алкашей и одного «добровольца». Перед ужином Максим отправил наверх по кухонному элеватору шесть запечатанных пакетов с маркой агрофирмы «Радон» и шесть «керамизированных» пепельниц-черепов. После чего, спустя полчаса, из створок подъемника выполз поднос с тремя кусками жареной рыбы, отварной картошкой с укропом и перезрелыми – племенными – огурцами.
Есть рыбу Еремеев не смог, пожевал горький огурец с картошкой и полез на свою верхотуру. Никто за весь ужин не проронил ни слова. Только Максим, глядя как Еремеев перекрестился на правый угол, ехидно спросил:
– Помогает?
Но ответа не получил. Еремеев лежал на верхней койке, полузакрыв глаза, стараясь изо всех сил заслонить видение бурлящей в пираньевом бассейне темной воды бурлением моря за кормой яхты. В конце концов ему это удалось. Боже, как чудесно они шли через зеленовато-тихий Азов. Это было первое море, которое Еремеев пересек сам не как пассажир или корабельный врач, а как капитан-навигатор. Чайки соревновались белизной своих крыл со слепящими на солнце парусами. Карина стояла на носу на коленях и, раскинув руки, загорелая, с развевающимися волосами, изображала носовую фигуру фрегата. Артамоныч закинув блесну, пытал рыбацкое счастье. Тимофеев, отстегнув протез, блаженствовал за кормой, держась за буксирный конец и рискуя быть пойманным на крючок. Лена в немыслимом мини-бикини разносила всем, даже Дельфу, дремавшему на крыше рубки, чашечки кофе со сгущенными сливками. И жизнь в эти минуты походила на сгущенные сливки счастья… Ведь было же! Как не было у Еремеева более счастливых дней за все сорок пять лет его бренного существования.
Этот бетонный бункер, выбраться из которого можно только мысленно, тоже был в его прошлом – в виде отсека подводной лодки. И он сумел выбраться из него живым и невредимым. Сумеет ли и сейчас выбраться?..
«Слышишь, Еремеев, сукин ты сын, сумел забраться, сумей и выбраться! Разве ты не стал за все эти годы профессиональным проходчиком тупиков и лабиринтов? Ты самый настоящий сталкер, Еремеев! Ты уже не можешь жить без риска, как алкаш без водки, как ширяла без иглы. Ты самый настоящий наркоман! Не фига!.. Я – Стрелец, Стрелец никогда не умрет в своей постели».
И снова взвыл мамин голос: «Ты, Олежек, геройски преодолеваешь преграды, которые сам же и создал. Ну, зачем тебе было надо сюда соваться?! Скажи на милость?!» – «Наверное, ты права, эта наша родовая, а может быть, и национальная черта – городить себе турусы на колесах, а потом устраивать переход Суворова через Альпы».
Голос отца молчал…
Ночью ему приснилось, как он взбирается по шахте рубочных люков, а трапа нет. Он упирается спиной и коленями в стальном колодце и медленно поднимается, рискуя сверзиться на стальную палубу Центрального поста. Вот и верхний люк, вот руками дотянуться можно. Но что это? Рукояти кремальерного запора провернулись сами собой, люк с грохотом откинулся и сверху полетел поднос с тарелками…
Поднос с алюминиевыми мисками, наполненными овощным рагу и тремя кусочками сыра, с лязгом и грохотом выскочил из элеватора.
– Подъем, – мрачно скомандовал Максим и ушел умываться. Еремеев спрыгнул с койки и первым делом, распахнув железные створки, просунул голову в шахту элеватора. Однако в кромешной тьме рассмотреть ничего не удалось.
– Наиль, а ты слинять отсюда не пробовал?
– Безнадега, – махнул рукой башкир. – Я тоже туда заглядывал. Там люк на запоре.
– А если я открою? Поможешь?
– Не стоит. Попадемся, сразу на разборку пустят.
– Все равно к рыбкам отправят, днем раньше, днем позже.
– Обещали через месяц на шампиньоны перевести.
– Это еще что за гадость?
– Да грибы они тут выращивают. В соседнем бункере.
Дерьмо из кишок выдавливают, компост делают. На нем и растят. У них ничего не пропадает. Стопроцентное безотходное производство. Людей на запчасти, черепа на пепельницы, кал на шампиньоны. Нутрий еще выращивают. Из шкурок шапки шьют.
– Бежать, Наиль, надо, бежать! Я люк отопру. У меня ключ-вездеход есть.
– Ну?!
– Пойдешь?
– Ну, если откроешь… Тут наверняка надо.
– Наверняка. А этот, – кивнул он на койку Максима, – пойдет с нами?
– Нет. Он сам сюда пришел. Легкой смерти ждет.
– А ты?
– Меня бухого подобрали. Нажбанился в сиську… День Независимости отмечали.
– После ужина рванем. Лады?
Наиль протянул руку. И тут распахнулась дверь. Максим вернулся вместе с Шарпеем. От их неожиданного общего появления Еремеев даже вздрогнул: уж не подслушали ли? Но санитар поманил его в коридор. Вышли.
– Здесь твоя краля, – шепнул Шарпей. – У шефа живет.
– Ты можешь ей сказать, что я здесь?
– Этого нам нельзя! – испуганно помотал башкой санитар. – Сразу в разборку пустят.
– Ну ладно, и на том спасибо.
– Рубайте быстрее! Там уже троих привезли.
В предоперационной Еремеев царапнул руку о шплинт колеса кресла-каталки и попросил у врачей кусочек пластыря. Из-за стеклянной двери высунулся хирург в зеленом халате и стерильной маске, молча кивнул на стеклянный стенной шкафчик. Еремеев оторвал сантиметров десять и замотал запястье. В костедробильне он спросил у Наиля, не знает ли тот план кухни.
– Без понятия. Ни разу не был. Знаю только, что мужик готовит.
– Он ночует там?
– Хрен его знает. Вроде вольнонаемный. Должен домой уходить… Может, не стоит все это, а? Отсюда не сбежишь. А так, глядишь, тебя в хирурги возьмут, меня на шампиньоны бросят? Тут долго не задерживаются…
– Ладно. Вечером потолкуем.
Вечером после ужина Еремеев сам сложил пустую посуду на поднос, задвинул его в элеватор и нажал пусковую кнопку. Затем заглянул в шахту. В тот момент, когда наверху открылся люк, сноп света тускло осветил бетонную трубу квадратного сечения. Еремеев мгновенно прикинул высоту – метра четыре.
– Интересуешься? – недобро хмыкнул Максим. – Тут многие интересовались…
– Слушай, дед, – вскинулся Еремеев. – Ты смерти ждешь? Хочешь я тебе легкую-прелегкую кончину устрою?
– Не трожь его, – вступился Наиль. – Он и так от рака сдохнет.
Максим молча завалился на койку и повернулся к ним спиной.
Выждав, когда по его понятиям наступила глухая полночь, Еремеев, благо свет на ночь не гасился, слез на пол и достал из тумбочки деревянную полку, облюбованную еще с обеда. Она была чуть шире подноса, но прекрасно вошла в элеватор. Наиль с интересом следил за его приготовлениями. Максим храпел.
Достав из кармана «листик», Еремеев прикрепил мину лейкопластырем к крышке трехногого табурета, затем осторожно просунул его в створки элеватора и поставил на тумбочную полку так, чтобы «листик» уткнулся в середину верхнего люка. Хватит ли сорока граммов взрывчатки? Вот что сейчас волновало его больше всего на свете.